Норман Олер. Третий рейх на наркотиках

+++

Тор4People
Регистрация
30 Ноя 2016
Сообщения
663
переводчик: Геннадий Владимирович Сахацкий

Оглавление


Норман Олер
Третий рейх на наркотиках

Политическая система, обреченная на гибель, делает все для того, чтобы ускорить эту гибель.
Жан-Поль Сартр
Инструкция по применению
Вместо предисловия

На материалы, которые легли в основу этой книги, я наткнулся в Кобленце, в тишине залов Федерального архива, расположившегося в мрачном бетонном здании 80-х годов XX века. С тех пор откровения Тео Морелля, личного врача Гитлера, не давали мне покоя. То и дело перелистывал я ежедневник Морелля с загадочными записями, касающимися «Пациента А», с трудом стараясь с помощью лупы прочитать слова, написанные чрезвычайно неразборчивым почерком. Страницы были испещрены сокращениями вроде «Inj.w.i.» или просто «х». Постепенно картина прояснялась: ежедневные инъекции, необычные субстанции, постоянно возрастающие дозы.
Симптомы болезни
Все без исключения аспекты, касающиеся истории национал-социализма, сегодня освещены самым подробным образом. В нашей историографии не осталось белых пятен. Тема рассмотрена со всех сторон и со всех точек зрения. Германский вермахт изучен лучше, нежели любая другая армия в истории человечества. Действительно, казалось бы, не осталось ничего, что нам было бы неизвестно об этой эпохе. Однако некоторые сферы деятельности в Третьем рейхе до сих пор покрыты тайной, а любая попытка проникнуть за ее завесу требует определенных усилий. Поэтому известно нам далеко не все.
Диагноз
Об употреблении наркотиков в Третьем рейхе известно на удивление мало – не только широкому читателю, но и профессиональным историкам. Существует ряд научных исследований и публицистических статей, но целостная картина до сих пор отсутствует[1]. Нет сегодня и полного, подкрепленного фактами представления о том, какое влияние оказывали наркотические средства на события, происходившие в национал-социалистском государстве и на полях сражений Второй мировой войны. Тот, кто ничего не знает о роли наркотиков в Третьем рейхе, упускает из виду нечто важное.
То, что воздействию изменяющих сознание веществ на события самой мрачной главы истории Германии до сих пор уделялось мало внимания, связано с национал-социалистской концепцией «борьбы с наркотическими веществами», предусматривавшей тотальный контроль над использованием наркотических средств и полный их запрет. Поскольку всеобъемлющие исследования в научной среде пока что не появились, те, кто предпринимает попытку обратиться к этой теме, вынуждены отказываться от трезвого научного подхода к экономике и общественному сознанию, а также от здравого осмысления истории. Им остается копаться в пучине теневой экономики, фальсификаций, криминалитета и дилетантизма.
Тем не менее с помощью имеющихся в нашем распоряжении материалов мы можем попытаться представить реальное положение вещей, проливающее свет на структурные отношения (вместо застывших тезисов, которые были бы несправедливы по отношению к жестокой исторической реальности) и способное дать пищу для детального исследования исторических фактов[2].
Состав и дозировка
В книге «Всепоглощающий дурман» речь идет о кровавых массовых убийцах и послушном народе, которому предстояло очиститься от расовых и прочих дефектов посредством подкожных инъекций. Дело даже не в чистоте арийской крови, скорее требовалось быть немцем в химическом плане – что довольно токсично. Ибо, когда идеология оказывалась недостаточно эффективной, на помощь, вопреки всем запретам, приходили фармакологические средства, использовавшиеся и низами, и верхами общества. Гитлер возглавил движение и в этом отношении – и даже армия во время своих завоевательных походов снабжалась метамфетамином (который известен сегодня как «кристаллический мет»). В своем отношении к наркотикам эти палачи проявили явное лицемерие, разоблачение которого представляет их поступки в новом свете. Будет сорвана маска, о существовании которой мы не подозревали.
Опасности, связанные с применением
При взгляде на описываемые события сквозь «наркотические очки» может возникнуть искушение придать данной проблеме слишком большое значение, что способно привести к появлению еще одного исторического мифа. Поэтому необходимо всегда помнить о том, что историография – это не только наука, но и, в той или иной степени, вымысел. В рамках этой дисциплины «научно-популярная литература» существовать просто не может, ибо факты в значительной мере подвержены внешнему влиянию со стороны различных толкований и интерпретаций. Когда трезво отдаешь себе отчет в том, что историография по теме включает в себя в лучшем случае художественную литературу, риск впасть в заблуждение гораздо ниже. В настоящей книге представлена нетрадиционная, в определенном смысле, искаженная перспектива, и есть надежда, что это искажение позволит увидеть некоторые факты в ином, более ярком свете. Это ни в коем случае не переписывание германской истории – просто она рассказывается здесь более четко.
Побочные эффекты
Настоящая книга может вызывать побочные эффекты, но отнюдь не у всякого читателя. Часто и очень часто – интеллектуальное потрясение, иногда сопровождаемое тошнотой и болью в животе. Эта проблема не носит серьезного характера и, как правило, со временем разрешается сама собой. Время от времени – аллергическая реакция. Очень редко – тяжелое, длительное нарушение восприятия. В любом случае рекомендуется дочитать настоящую книгу до конца, дабы устранить данное нарушение.
Как хранить настоящую книгу?
В недоступном для детей месте. Срок хранения определяется в соответствии с уровнем научных исследований.
Часть I
Народный наркотик метамфетамин
(1933–1938)

Национал-социализм был токсичен в буквальном смысле слова. Он оставил миру химическое наследие: яд, от которого не так просто защититься и избавиться. Хотя нацисты позиционировали себя как общество безупречных людей и осуществляли жесткую политику, направленную против употребления наркотиков, подкреплявшуюся шумной пропагандой и драконовскими карательными мерами, именно при Гитлере приобрело широкую популярность особо эффективное, особо коварное наркотическое средство, вызывающее сильную зависимость. В 30-х годах это средство в виде пилюль под торговой маркой первитин совершенно легально продавалось в Германии, а впоследствии и на территории оккупированных стран Европы, во всех аптеках, и получило название «народный наркотик». Только в 1939 году его стали выдавать по рецептам, а в 1941 году наконец он стал подпадать под действие Имперского опиумного закона.
Сегодня основной ингредиент первитина, метамфетамин, запрещен во всем мире – либо его употребление строго регламентировано[3]. Тем не менее он является одним из наиболее излюбленных наркотиков современности. Число его потребителей приближается к ста миллионам, и эта тенденция возрастает. «Кристаллический мет», как его называют в средствах массовой информации, изготавливается в подпольных лабораториях химиками-любителями и в большинстве случаев содержит примеси. Кристаллическая форма так называемого «ужасного наркотика» – зачастую употребляемая в больших дозах и в большинстве случаев путем вдыхания – пользуется невероятной популярностью, в том числе и в Германии, где число его потребителей неуклонно растет. Стимулятор с чрезвычайно сильным, даже опасным эффектом находит применение в качестве клубного наркотика, используется для повышения работоспособности на производстве, в офисах, парламенте и университетах. Он прогоняет сон, заглушает голод и вызывает эйфорию – однако, особенно в современной лекарственной форме[4], причиняет серьезный вред здоровью и быстро формирует зависимость. Едва ли кому-нибудь сегодня известно о том, что он широко был распространен в Третьем рейхе.
Во все тяжкие: наркотическая кухня имперской столицы

Поиски следов в XXI веке. Под чистым, словно тщательно вымытым летним небом, простирающимся над фабриками, заводами и похожими, словно клоны, жилыми новостройками, я еду по S-бану в юго-восточном направлении, на окраину Берлина. Чтобы увидеть то, что осталось от фабрики «Теммлер-Верке», где когда-то производился первитин, я должен сойти в Адлерсхофе, который в наши дни называют «самым современным технопарком Германии». Стараясь держаться в стороне от кампуса, я пробираюсь через нейтральную полосу города мимо руин здания фабрики и пересекаю пустырь, усеянный битым кирпичом и ржавыми железками.
Фабрика «Теммлер-Верке» была основана в 1933 году. Годом позже, когда еврея Альберта Менделя, одного из совладельцев «Химической фабрики Темпельхоф», заставили продать за бесценок свою собственность, Теммлер приобрел его долю и быстро расширил производство. Это были хорошие времена для немецкой химической промышленности – по крайней мере для тех ее представителей, кто мог доказать свою расовую чистоту, – и особенно бурно развивалась фармацевтическая отрасль. Началась разработка принципиально новых средств, призванных утолять боль и отвлекать от забот, многие из которых успешно прошли лабораторные испытания и по сей день определяют пути развития фармакологии.
Между тем бывшее здание фармацевтической фабрики Теммлера в Берлине-Йоханнистале лежит в руинах. Ничто не напоминает о славном прошлом, когда здесь выпускались миллионы пилюль первитина в неделю. Здание офиса фирмы давно не используется – это «мертвая недвижимость». Я пересек пустой паркинг, продрался сквозь буйные заросли и перелез через стену, из которой все еще торчали приклеенные осколки стекла, защищавшие территорию фабрики от незваных гостей. Среди папоротника и кустов стоит старый деревянный «ведьмин пряничный домик» Теодора Теммлера, основателя фирмы. За густым ольховником высится кирпичное здание, тоже давно заброшенное. Я влезаю внутрь через разбитое окно и оказываюсь в длинном темном коридоре. Его пол и стены покрыты плесенью и источают затхлость. В конце коридора виднеется полуоткрытая дверь. Своей светло-зеленой окраской она резко контрастирует с тускло-серым фоном. Я открываю ее, и меня ослепляет поток дневного света, падающего справа через пустые глазницы двух окон в свинцовых рамах. Снаружи – сплошные заросли, внутри – абсолютная пустота. В углу лежит старый скворечник. Стены, с круглыми отдушинами под потолком, выложены частично разбитой кафельной плиткой.
Это бывшая лаборатория доктора Фрица Хаушильда, в 1937–1941 годах возглавлявшего фармацевтический отдел «Теммлер-Верке», который занимался поиском нового стимулятора, повышающего работоспособность. Это первая наркотическая кухня Третьего рейха. Здесь химики, вооруженные фарфоровыми тиглями, конденсаторами с торчащими из них трубками и стеклянными охладителями, создавали свои чудодейственные средства. Здесь хлопали крышки пузатых перегонных колб, из которых со свистом вырывались желто-красные струи горячего пара, шипели эмульсии, и рука в белой перчатке осуществляла настройки на перколяторе. В итоге появился метамфетамин – обладавший такими свойствами, что вымышленный химик Уолтер Уайт из американского телесериала «Во все тяжкие» сделал кристаллический мет символом нашей эпохи.
Выражение «пуститься во все тяжкие» можно истолковать следующим образом: «неожиданно изменить поведение и совершить нечто плохое». Весьма подходящее определение для периода 1933–1945 годов.
Прелюдия из XIX века: пранаркотики

Добровольная зависимость – самое прекрасное состояние.
Иоганн Вольфганг Гёте
Чтобы осознать историческое значение этого и других наркотиков для событий, происходивших в национал-социалистском государстве, мы должны совершить небольшой экскурс в прошлое. История развития современного общества точно так же связана с историей появления и распространения наркотических средств, как экономика связана с техническим прогрессом. Начало: в 1805 году в очаге классицизма городе Веймаре Гёте написал «Фауста». Там в стихотворной форме он сформулировал тезис, согласно которому своим происхождением человек обязан наркотикам: я изменяю свое сознание – следовательно, я существую. В то же самое время в менее блистательном вестфальском Падерборне помощник аптекаря Фридрих Вильгельм Зертюрнер выяснил, что ничто не притупляет боль так, как сгущенный сок мака сонного – опиум. С помощью поэзии Гёте хотел выяснить, что связывает мир воедино изнутри, – тогда как Зертюрнер стремился решить сложную тысячелетнюю проблему, которая имела по крайней мере не меньшее значение.
Гениальный 21-летний химик столкнулся с определенными трудностями: в зависимости от условий роста активное вещество в маке присутствует в самых различных концентрациях. То его горький сок утолял боль в недостаточной мере, то случалась передозировка, приводившая к отравлению. Проводя эксперименты исключительно на себе – как и Гёте, употреблявший в своем рабочем кабинете лауданум с высоким содержанием опия, – Зертюрнер сделал сенсационное открытие: ему удалось выделить морфин – алкалоид опиума. Он оказался своего рода фармакологическим Мефистофелем, превращавшим боль в удовольствие. Это стало поворотным пунктом не только в истории фармакологии, но и в истории вообще, одним из величайших событий начала XIX века. Отныне появилась возможность дозированно утолять боль, эту зловещую спутницу человечества, а то и вовсе устранять ее. Аптеки по всей Европе, где до сих пор фармацевты, исходя из самых лучших побуждений, готовили пилюли из растений, выращенных в их собственных садах, или из того, что приносили им травницы, в течение нескольких лет превратились в настоящие фабрики, на которых вырабатывались новые фармакологические стандарты[5]. Морфин приносил не только облегчение страждущим, но и немалую прибыль его производителям.
В Дармштадте пионером этого движения выступил владелец аптеки «Ангел» Эмануэль Мерк. В 1827 году он начал продавать алкалоиды и другие лекарственные средства, сделав своей философией поддержание высокого качества препаратов. Так родилась не только процветающая и поныне фирма «Мерк», но и германская фармацевтическая индустрия. Когда в 1850 году изобрели шприц для инъекций, триумфальное шествие морфина было уже не остановить. Болеутоляющие препараты широко применялись во время Гражданской войны в США 1861–1865 годов и франко-прусской войны 1870–1871 годов. В скором времени морфин прочно вошел в обиход[6]. Его воздействие на человеческий организм было чрезвычайно эффективным – как в позитивном, так и в негативном плане. Он облегчал боль даже при тяжелых ранениях, в результате чего раненые солдаты гораздо быстрее, нежели прежде, восстанавливали здоровье и возвращались в строй.
Благодаря морфину появилась возможность эффективно решать проблему боли, что благотворно сказывалось как на армии, так и на гражданском обществе. И рабочие, и аристократы получили доступ к мнимой панацее практически во всем мире – в Европе, Азии, Америке. В те времена в аптеках, расположенных между восточным и западным побережьями США, без рецептов продавались главным образом два средства с активными веществами: содержащие морфин соки не пользовались большим спросом, тогда как содержащие кокаин коктейли (поначалу это были вино Мариани – бордо с экстрактом коки – и Кока-Кола[7])[8] находили широкое применение в качестве лекарства от депрессии и средства местной анестезии. И это было только начало. Новоявленная индустрия быстро диверсифицировалась. Появлялись новые продукты. 10 августа 1897 года Феликс Гоффман, химик, работавший в фирме «Байер», получил из активного вещества ивовой коры ацетилсалициловую кислоту, которая поступила в продажу под названием «аспирин» и вскоре завоевала весь мир. Спустя одиннадцать дней тот же самый Феликс Гоффман изобрел новое вещество, тоже снискавшее всемирную популярность: диацетилморфин, дериват морфина – первый синтетический наркотик. Он появился на рынке под торговой маркой «героин», и сразу же началось его триумфальное шествие по миру. «Героин – прекрасный бизнес», – гордо провозгласили директора фирмы «Байер» и запустили в продажу лекарства на его основе – средства от головной боли и недомогания, а также сироп от кашля для детей. Подобные лекарства давали даже грудным младенцам, страдавшим желудочными коликами и бессонницей[9].
Этим бизнесом занималась не только фирма «Байер». В последней трети XIX века наряду с ней успешно занимались своей деятельностью на берегах Рейна еще несколько прогрессивных фармацевтических фирм. Звезды были к ним благосклонны: хотя, в силу раздробленности Германской империи, объемы банковских капиталов были ограниченны и существовали довольно высокие инвестиционные риски, химическую отрасль эти проблемы не затрагивали, поскольку, по сравнению с традиционной тяжелой промышленностью, она требовала значительно меньше оборудования и сырья. Даже небольшие вложения обещали высокую прибыль. От предпринимателя требовались прежде всего компетентность и интуиция, а Германия, богатая человеческими ресурсами и обладавшая неисчерпаемым интеллектуальным потенциалом, располагала немалым количеством прекрасных химиков и инженеров – благодаря лучшей в мире на тот момент системе образования. Сеть университетов и высших технических училищ считалась образцовой и не имела себе равных. Наука и экономика работали в высшей степени слаженно, рука об руку. Полным ходом шли исследования, было получено множество патентов. Еще в конце XIX века Германия превратилась в «мастерскую мира» (Werkstatt der Welt). Клеймо «Made in Germany» стало знаком качества – в том числе и в отношении наркотических средств.
Германия, страна наркотиков

После Первой мировой войны положение дел не изменилось. Если Франция и Великобритания имели возможность ввозить кофе, чай, ваниль, перец и другие природные стимуляторы из своих колоний, то Германии, утратившей вследствие положений Версальского договора все принадлежавшие ей заморские территории, пришлось искать новые пути. Немцы стали производить искусственные успокоительные средства, ибо страна нуждалась в них: поражение в войне нанесло многим ее гражданам самые разнообразные душевные и физические травмы. На протяжении 20-х годов для людей, проживавших между Балтийским морем и Альпами, наркотики приобретали все большее значение. Тем более что ноу-хау на их производство у них имелось.
Таким образом, ориентиры развития современной фармацевтической отрасли были установлены, и многие фармакологические средства, известные нам и сегодня, появились именно тогда, в течение короткого периода времени. Немецкие фирмы заняли лидирующие позиции на мировом рынке. Они не только производили большинство лекарств, но и экспортировали львиную долю химических препаратов для их производства по всему миру. Возникла «нео-экономика» – Химическая долина – между Оберурзелем и Оденвальдом. До сих пор никому не известные предприятия за одну ночь превратились в процветающие фирмы. В 1925 году несколько крупных химических заводов объединились в «И.Г. Фарбен», один из самых могущественных в мире концернов, штаб-квартира которого разместилась во Франкфурте-на-Майне. Германия продолжала специализироваться на опиатах. В 1926 году она лидировала среди стран – производителей морфина и экспортеров героина: 98 процентов продукции уходило за границу[10]. С 1925 по 1930 год в Германии была произведена 91 тонна морфина – 40 процентов мирового производства[11]. Только подчиняясь ограничениям, предусмотренным Версальским договором, и уступая внешнему давлению, Германия подписала в 1925 году международное соглашение Лиги Наций, регулировавшее обращение опиума. Ратифицировал его Берлин лишь в 1929 году. В 1928 году Германия произвела 200 тонн опиума[12].
Немцы лидировали также и в производстве веществ другого класса. Фирмы «Мерк», «Бёрингер» и «Кнолл» контролировали 80 процентов мирового рынка кокаина. Производившийся в Дармштадте кокаин фирмы «Мерк» считался лучшим по качеству в мире, и поэтому промышленные пираты в Китае печатали соответствующие поддельные этикетки миллионами[13]. Главным европейским перевалочным пунктом для кокаина-сырца служил Гамбург: ежегодно через его порт легально ввозились тонны этого вещества. Так, например, Перу экспортировала ежегодно свыше пяти тонн кокаина-сырца, почти исключительно в Германию для дальнейшей переработки. Объединение «Опиум и кокаин», включавшее в себя немецких производителей наркотических веществ, неустанно работало над установлением тесных связей между правительством и химической отраслью. Два картеля, каждый из которых включал в себя несколько фирм, поделили между собой весьма прибыльный рынок «всего мира»[14], заключив так называемые «Кокаиновую конвенцию» и «Опиатную конвенцию». Фирма «Мерк» приняла участие в обеих[15]. Молодая республика купалась в препаратах, изменяющих сознание и вызывающих эйфорию, поставляла героин и кокаин на все континенты, превращаясь в глобального наркодилера.
Химические двадцатые

Быстрое научное и экономическое развитие новой отрасли нашло отражение в повседневной жизни. Искусственный рай был в Веймарской республике в большой моде. Столкновению с суровой, мрачной реальностью люди предпочитали бегство в гораздо более приятный призрачный мир – феномен, который создала эта первая либеральная демократия на германской земле как в политическом, так и в культурном плане. Никто не хотел вникать в истинные причины поражения в войне и думать об ответственности за него кайзеровского и германского националистического истеблишмента. Широкое распространение получила легенда об «ударе ножом в спину», утверждавшая, что германская армия не одержала победу лишь потому, что левые в тылу саботировали меры по продолжению войны[16].
Эта тенденция эскапизма довольно часто находила свое выражение в слепой ненависти, а также в разрушении культурных традиций. Не только в романе Дёблина «Берлин, Александерплац» германская столица предстает в образе вавилонской блудницы. Представители городского дна искали спасение в самых отвратительных излишествах, какие только можно вообразить, к ним относилось и употребление наркотиков. «Мир никогда не видел ничего подобного берлинской ночной жизни! Раньше мы имели первоклассную армию, теперь же имеем первоклассные извращения!» – писал Клаус Манн[17]. Город на Шпрее стал синонимом моральной распущенности. Когда после выплаты репараций началась гиперинфляция, немецкая марка рухнула в пропасть. Осенью 1923 года ее курс упал ни много ни мало до уровня 4,2 миллиарда марок за один американский доллар. Казалось, что вместе с ней рухнули и моральные ценности немцев.
Все закружилось в вихре токсикологического угара. Икона того времени актриса и танцовщица Анита Бербер на завтрак окунала лепестки белых роз в коктейль из хлороформа и эфира и затем обсасывала их. В кинотеатрах демонстрировались фильмы о кокаине и морфине, а на каждом углу можно было без всякого рецепта приобрести любой наркотик. По некоторым сведениям, 40% берлинских врачей страдали зависимостью от морфина[18]. В Фридрихштадте развернули свою деятельность китайские торговцы из опиумных притонов бывшей арендной территории Цзяо-Чжоу. В задних комнатах домов в центре города открывались нелегальные ночные клубы. Зазывалы раздавали листовки на Ангальтском вокзале, приглашая на нелегальные вечеринки и «вечера красоты» (Schönheitsabend). Большие клубы вроде «Хаус Фатерланд» на Потсдамерплац, славившийся своими свободными нравами «Баллхаус Рези» на Блюменштрассе и заведения поменьше, такие как «Какаду-Бар» и «Вайсе Маус», где при входе раздавались маски, гарантировавшие посетителям анонимность, привлекали толпы любителей поразвлечься. Из соседних стран и из США хлынул поток туристов, жаждавших разного рода удовольствий, в том числе и тех, что доставляют наркотики. В Берлине в те годы было очень весело.
Раз мировая война проиграна, значит, все дозволено. Столица Германии превратилась в европейскую «столицу экспериментов». Кричащие, выполненные в экспрессионистском стиле плакаты предупреждали со стен домов: «Берлин, остановись, одумайся, с тобой танцует Смерть!» Полиция практически бездействовала. Нарушения правопорядка сначала происходили спорадически, затем постепенно приобрели обвальный характер, и культура развлечений, как только могла, заполнила образовавшийся вакуум, что наглядно иллюстрирует популярная песенка той эпохи:
Прежде, после алкогольных возлияний,
Ласковое чудовище являлось к нам,
И мы порой вели себя, как каннибалы.
Нынче это стало слишком дорого,
И мы, берлинцы, приохотились к морфию и кокаину.
Пусть на улице гремит гром и сверкает молния,
Мы будем нюхать и колоться! […]
В ресторане официант с готовностью
Приносит нам баночку с кокаином, и часа два
Мы живем на другой, гораздо лучшей планете.
Морфий (введенный под кожу)
Быстро действует на мозг,
Горячит душу.
Мы будем нюхать и колоться!
Это средство запрещено по указу сверху,
Но то, что запрещено официально,
Сегодня нам свободно подсовывают.
Поэтому нам легко одурманить себя.
И даже если злобные враги
Станут ощипывать нас, словно кур,
Мы будем колоться и нюхать!
И мы колемся в психиатрической больнице,
И нюхаем, пока не протягиваем ноги,
Боже милостивый, что творится в этом мире!
И без того Европа – сумасшедший дом.
Хочется ускользнуть отсюда в рай,
Уколовшись и нанюхавшись![19]
В 1928 году только в Берлине было легально, по рецептам, продано 73 килограмма морфина и героина[20]. Тот, кто мог себе это позволить, употреблял кокаин – самое эффективное средство обострения чувств. Люди нюхали его, испытывали невыразимые ощущения и думали: остановись, мгновенье, ты прекрасно. Кокаин распространился повсеместно и стал символом периода вседозволенности и порока. Как коммунисты, так и нацисты, сражавшиеся друг с другом за власть над улицей, называли его «дегенеративной отравой». О «падении нравов» говорили и националисты, и представители консервативного лагеря. Даже когда возвышение Берлина в качестве культурной столицы воспринималось с гордостью – именно буржуа, потерявшие в 20-е годы свой статус и оказавшиеся в полной неопределенности, гневно осуждали массовую культуру развлечений как проявление декадентства.
Громче всех против фармакологического эскапизма в Веймарской республике протестовали национал-социалисты. Их нескрываемое отвращение к парламентской системе, к демократии как таковой, а также к урбанистической культуре открытого общества выражалось в лозунгах пытающихся определиться со своей идентичностью завсегдатаев пивной, направленных против ненавистной «еврейской республики».
Нацисты имели собственный рецепт оздоровления нации и обещали идеологическое исцеление. Для них существовал только один легитимный дурман – коричневый. Ибо национал-социализм тоже стремился к трансцендентным состояниям. Национал-социалистский иллюзорный мир, в который нужно было завлечь немцев, с самого начала использовал технику одурманивания для мобилизации толпы. Как утверждалось в провокационном сочинении Гитлера «Моя борьба», судьбоносные исторические решения должны приниматься в состоянии дурманящего воодушевления. Своей популярностью НСДАП была обязана, во-первых, популистским лозунгам, во-вторых, факельным шествиям, демонстрациям под реющими знаменами, вдохновенным речам, призванным довести толпу до коллективного экстаза. К этой категории также принадлежит «одурманивание насилием» со стороны СА во время схваток штурмовиков с политическими противниками. Довольно часто они подогревали себя алкоголем[21]. Реальная политика казалась национал-социалистам скучным, прозаичным занятием вроде торговли скотом. Ее должно было изменить одурманивание общества[22]. Ситуация, сложившаяся в Веймарской республике, не устраивала многих, а место во главе недовольных заняли ее наиболее последовательные антагонисты – национал-социалисты. Наркотики были им отвратительны, ибо они стремились одурманить общество своими методами.
Смена власти – смена препаратов

…В то время как трезвенник фюрер молчал.
Еще в эпоху Веймарской республики ближайшему окружению Гитлера удалось создать образ непрерывно работающего фюрера, видящего смысл существования исключительно в служении «своему» народу – вождя, обладающего невероятными возможностями, на которого возложена поистине геркулесова задача: в одиночку сгладить все противоречия в обществе, решить все его проблемы и устранить все негативные последствия поражения в мировой войне. Один из его соратников говорил в 1930 году: «Это гениальный человек. Он умерщвляет свою плоть, и ему можно лишь посочувствовать! Он не курит, не пьет, ест практически одни овощи и фрукты, не прикасается к женщинам»[24]. Гитлер не позволял себе даже кофе. После Первой мировой войны он выбросил свою последнюю пачку сигарет в Дунай в Линце и с той поры больше ничем не отравлял свой организм.
«Мы, трезвенники, особенно благодарны фюреру за то, что он своим образом жизни и своим отношением к наркотикам служит образцом для каждого» – значилось в официальном сообщении одного общества трезвости[25]. Итак, рейхсканцлер – человек без вредных привычек, отказывающий себе в мирских удовольствиях, не имеющий личной жизни. Самопожертвование ради достижения великой цели. Пример для подражания. Миф о Гитлере-трезвеннике, противнике наркотиков, пренебрегавшем собственными потребностями, был важной частью идеологии национал-социализма и постоянно тиражировался средствами массовой информации. Он прочно засел в общественном сознании, даже в сознании независимых, критично мыслящих людей, и остается там до сих пор. Этот миф необходимо развенчать. После своего прихода к власти 30 января 1933 года национал-социалисты в кратчайшие сроки задушили культуру развлечений Веймарской республики со всей ее открытостью и со всеми присущими ей противоречиями. Наркотики попали под запрет, поскольку они создавали совсем другие, не национал-социалистские иллюзии. «Соблазнительным веществам»[26] в системе, где соблазнять должен только фюрер, больше не было места. В своей борьбе с так называемыми «дурманящими веществами» власть имущие полагались не столько на ужесточение Опиумного закона, принятого еще во времена Веймарской республики[27], сколько на новые постановления, которые служили национал-социалистской идее «расовой гигиены». Понятию drogen («наркотики»), некогда имевшему совершенно нейтральное значение «высушенные части растений», был придан негативный смысл[28]. Употребление наркотиков объявлено преступлением и каралось самым суровым образом – руками незамедлительно учрежденного соответствующего отдела криминальной полиции.
Уже в ноябре 1933 года Рейхстаг принял закон, дававший право помещать наркоманов в заведения закрытого типа для принудительного лечения на срок до двух лет, причем время их пребывания там могло продлеваться неограниченно на основании решения суда[29]. Врачи, употреблявшие наркотики, лишались права заниматься профессиональной деятельностью на срок до пяти лет. Необходимость сохранения врачебной тайны в отношении пациентов, употребляющих запрещенные вещества, была отменена. Председатель берлинской Врачебной палаты отдал распоряжение, обязывавшее врачей сообщать о каждом случае, когда пациент употребляет болеутоляющие средства дольше трех недель, ибо «хроническое злоупотребление алкалоидами угрожает общественной безопасности»[30]. При поступлении такого сигнала два эксперта проводили проверку пациента, и, если выявляли у него наследственную предрасположенность, принимать препарат ему запрещалось на основании решения суда. В то время как в Веймарской республике отдавали предпочтение постепенному отучению от болеутоляющих средств, в национал-социалистской Германии пациента лишали их с использованием методов устрашения, какие бы страдания он ни испытывал[31]. Как правило, потребители наркотиков в конце концов оказывались в концлагерях[32],[33].
Кроме того, от каждого немца требовалось «сообщать о своих родственниках и знакомых, страдающих наркотической зависимостью, дабы им можно было безотлагательно оказать помощь»[34]. Создавались картотеки, позволявшие вести точный учет. На первых этапах главным инструментарием нацистов в борьбе с наркоманией стали столь часто ими практикуемые доносы. Диктатура широко пропагандировала так называемый «культ здоровья»: в каждом гау создавалось Рабочее объединение по борьбе с наркотиками, в состав которого входили врачи, аптекари, представители сферы социального страхования, юристы, военные, полицейские, а также служащие Национал-социалистской народной благотворительности. Эти объединения создавали сплошную сеть для ловли наркоманов. Нити управления этой сетью сходились в Имперском управлении здравоохранения в Берлине, во 2-м главном отделе Имперского ведомства народного здравия. Был сформулирован принцип «долга поддержания здоровья», предусматривавший «предотвращение всех возможных угроз физическому, душевному и социальному здоровью, которые могут возникать в результате злоупотребления как чуждых арийской расе наркотических средств, так и алкоголя и табака». Реклама сигарет была строго ограничена, а запреты на употребление наркотиков должны были «закрыть последние оставшиеся бреши пагубного влияния на наш народ неприемлемого для него космополитического образа жизни»[35].
Осенью 1935 года был принят Закон о здоровом браке, запрещавший брак, если один из желавших вступить в него страдал «душевным расстройством». Наркозависимые люди автоматически попадали в эту категорию. Не имея никакой надежды на излечение, они получали клеймо «психопатическая личность». Этот закон был призван препятствовать «заражению партнера и наследованию детьми предрасположенности к зависимости», ибо «у потомства наркозависимых людей встречается большое число психических отклонений»[36]. Закон о предотвращении появления больного потомства повлек за собой печальные последствия в виде насильственной стерилизации: «Из соображений сохранения расовой чистоты мы должны исключить наркозависимых из процесса размножения»[37].
Со временем ситуация все более ухудшалась. В первые годы войны, когда была развернута программа эвтаназии «преступных душевнобольных», к последним были причислены также и наркоманы, подлежали, соответственно, уничтожению. Установить точное число умерщвленных не представляется возможным[38]. Решающим фактором при определении судьбы людей являлась карта учета: плюс означал смертельную инъекцию или газовую камеру, минус давал отсрочку. Иногда из Имперского центра по борьбе с оборотом наркотиков, который в 1936 году распространил свою компетенцию на всю территорию рейха, выделившись из берлинского отделения по борьбе с наркотиками, поступало распоряжение об умерщвлении путем передозировки морфия. Среди врачей царило «приподнятое настроение»[39]. Таким образом, политика, направленная против потребления наркотиков, служила средством обособления и даже уничтожения маргинальных групп и меньшинств.
Борьба с наркотиками как политика антисемитизма

С помощью изощренных средств евреи пытаются отравить душу и дух немца, а также направить сознание по негерманскому пути, ведущему к гибели. […]. Удалить без остатка с тела нации эту еврейскую заразу, которая может привести к его болезни и смерти, – долг поддержания здоровья.
«Медицинский вестник Нижней Саксонии», 1939 год[40]
В расистской терминологии национал-социализма с самого начала использовались образы инфекции, яда и токсинов. Евреи отождествлялись с бациллами или микробами – то есть представлялись инородными телами, которые отравляют рейх, ослабляют здоровый социальный организм, поэтому их следует отделять и искоренять. Гитлер заявил: «Больше не может быть никаких компромиссов, поскольку для нас это яд!»[41]
В действительности же яд содержался в речах фюрера, где евреям отказывалось в праве быть людьми. Это был первый шаг на пути к их физическому уничтожению. Нюрнбергские расовые законы 1935 года, как и введение Анненпасса – документа, подтверждающего арийское происхождение, – требовали сохранения чистоты крови, объявленной главным достоянием нации, нуждающимся в защите. Таким образом, возникла связь между травлей евреев и антинаркотической политикой. Отныне вред определялся не дозой, а категорией чужеродности, и это положение было столь же ненаучным, как и центральный тезис книги «Магические яды», который в те времена нередко использовался в качестве аргумента: «Самое сильное воздействие оказывают иностранные, расово чуждые наркотические средства»[42]. Евреи и наркотики слились в единую токсичную или инфекционную опасность, угрожавшую Германии: «Уже несколько десятилетий евреи и марксисты убеждают наш народ: „Твое тело принадлежит тебе“. Это следовало понимать так, что при общении между мужчинами или между мужчинами и женщинами можно употреблять алкоголь в любых количествах, пусть даже и за счет собственного здоровья. Этой марксистско-еврейской точке зрения противостоит германская, согласно которой мы являемся носителями вечного наследия предков и наши тела принадлежат роду и нации»[43].
Гауптштурмфюрер СС и комиссар криминальной полиции Эрвин Космель, возглавлявший с 1941 года Имперский центр по борьбе с оборотом наркотических средств, в полном соответствии с этой линией утверждал, что в международной торговле наркотиками «евреи занимают выдающееся место». Поэтому он видел свою задачу в том, чтобы «обезвредить международных преступников, которые зачастую имеют еврейские корни»[44]. В Управлении расовой политики НСДАП заявляли, что еврейский характер по своей сути наркозависим: евреи-интеллектуалы из крупных городов употребляют кокаин или морфин, чтобы успокаивать свои «постоянно возбужденные нервы» и обретать внутреннюю уверенность. О евреях-врачах говорилось, что среди них «морфинисты… встречаются особенно часто»[45].
Образ еврея-врага и наркотики соединились в антисемитской детской книге «Ядовитый гриб»[46], являвшей собой образец пропаганды расовой чистоты, насаждавшейся национал-социалистами в школах и детских садах рейха. Смысл изложенной в книге истории предельно ясен и вполне однозначен: опасные для здоровья ядовитые грибы следует отбраковывать.
Использовавшаяся в борьбе с наркотиками стратегия отбора, которая была направлена против считавшихся опасными чужеродных элементов и имела целью обособить все, что не соответствовало пропагандируемому идеалу, автоматически ассоциировалась с политикой антисемитизма. Тот, кто употреблял наркотики, страдал «заграничной заразной болезнью»[47]. Торговец наркотиками изображался бессовестным, алчным, чуждым обществу человеком. Употребление наркотиков рассматривалось как «расово неполноценное занятие» и самая большая угроза обществу.
Ужасно, что некоторые из этих хорошо знакомых нам понятий не вышли из обихода до сих пор. Если другие чудовищные выражения национал-социалистов были изгнаны из нашего лексикона, то терминология борьбы с наркотиками проникла к нам в плоть и кровь и укоренилась у нас в сознании. Во избежание противопоставления еврейского и немецкого, сегодня происхождение наркодилеров приписывается иным социокультурным группам. И в высшей степени политический вопрос о том, кому принадлежит наше тело – нам или всему обществу, – так и несет в себе злокачественное начало.
Известный врач с Курфюрстендамм

В одну из ночей 1933 года на табличке с именем врача на двери дома на Байройтштрассе в берлинском районе Шарлоттенбург кто-то намалевал краской слово «еврей». На следующее утро имя врача, специалиста по кожным и венерологическим заболеваниям, было невозможно разобрать – читалось лишь время приема: «Будни 11–13 и 17–19 часов, кроме второй половины дня субботы». Тучный, плешивый доктор Теодор Морелль отреагировал на это самым неподобающим образом, что было весьма типично для того времени[48]. Он поспешил в ближайшее отделение НСДАП, дабы предотвратить дальнейшие враждебные по отношению к нему действия подобного рода. Ибо Морелль не был евреем: штурмовики ошибочно заподозрили его в принадлежности к этой нации из-за смуглого цвета кожи.
Вскоре после того, как доктор Теодор Морелль вступил в НСДАП, его практика пошла в гору. Он переехал в солидное здание эпохи грюндерства на углу Курфюрстендамм и Фазаненштрассе. Кто содействует власти, тот получает прибыль – Морелль хорошо усвоил эту истину. Между тем к политике этот тучный гессенец не имел никакого отношения. Самое большое удовлетворение он находил в том, чтобы его пациент почувствовал себя лучше, выплачивал ему солидный гонорар и в скором времени обращался к нему вновь. Дабы гарантировать такое развитие событий, Морелль разработал стратегию, которая давала ему преимущество в конкурентной борьбе за состоятельных клиентов перед другими врачами с Курфюрстендамм. Очень скоро его частная практика стала одной из самых прибыльных в западной части германской столицы. Имея в своем распоряжении самое современное медицинское оборудование – аппараты для диатермии и лучевой терапии, четырехкамерную ванну, высокочастотный рентгеновский аппарат, все почти полностью приобретенное на деньги своей супруги, – Морелль, бывший корабельный врач, работавший в тропиках, со временем стал преуспевающим столичным доктором. Макс Шмелинг, актриса Марианна Хоппе – спутница жизни Ганса Альберса, всевозможные графы и дипломаты, успешные спортсмены, воротилы экономики, корифеи науки, политики, половина деятелей киноиндустрии – все они валом валили к Мореллю, который использовал прогрессивные методы лечения, как утверждали злые языки, в борьбе с несуществующими болезнями.
Отличавшийся эгоцентризмом и хитростью модный доктор был первопроходцем в такой сфере, как использование витаминов. В те времена было еще мало что известно об этих невидимых помощниках, которые организм не может производить сам, но в которых он остро нуждается при определенных процессах обмена веществ. Будучи непосредственно введенными в кровь в условиях дефицита питательных веществ витаминные добавки творят чудеса. Именно на этом основывалась стратегия Морелля, с помощью которой он вынуждал пациентов хранить ему верность, и, если действие витаминов оказывалось недостаточно эффективным, он подмешивал стимуляторы кровообращения: мужчинам – вероятно, немного тестостерона, обладающего анаболическим действием, для роста мышечной массы и повышения потенции; женщинам – экстракт красавки в качестве энергетической добавки и для того, чтобы их взгляд приобретал гипнотическую красоту. Если к нему приходила меланхоличная театральная актриса, чтобы унять волнение перед премьерой в Адмиралспаласте, Морелль без колебаний брался своей волосатой рукой за шприц, а ему якобы не было равных в искусстве инъекций. Ходили даже слухи, будто его укол невозможно почувствовать – и это при немалых размерах медицинских инструментов того времени.
Молва об успехах Морелля распространилась за пределы города, и весной 1936 года в его процедурной зазвонил телефон, хотя он категорически запрещал своим помощникам беспокоить его во время приема пациентов. Однако это был необычный звонок. Звонили из «Коричневого дома» – мюнхенской штаб-квартиры нацистской партии. Некий Шауб, представившийся адъютантом Гитлера, сообщил Мореллю, что Генрих Гоффман, «имперский фотограф НСДАП», заболел деликатной болезнью. Партия решила, что за его лечение должен взяться видный специалист по венерическим заболеваниям, известный своей тактичностью. Поскольку надо было сохранить тайну, обращаться за помощью к мюнхенскому врачу не стали. Фюрер лично распорядился подготовить самолет на аэродроме Гатов, добавил Шауб безапелляционным тоном. Морелль оказался застигнутым врасплох, но отказаться от подобного приглашения было просто невозможно. Прибыв в Мюнхен, он поселился в снятом за государственный счет номере в шикарном «Регина-Паласт-Хотел», вылечил диагностированный у Гоффмана пиелит, развившийся вследствие гонореи – известной также в просторечии как триппер, – и в знак благодарности был приглашен своим влиятельным пациентом и его супругой в Венецию, куда больной отправился долечиваться.
Вернувшись в Мюнхен, Гоффманы устроили на своей вилле, расположенной в фешенебельном квартале Богенхаузен, званый ужин. Там подавали спагетти с мускатом, томатным соусом и зеленым салатом – любимое кушанье Адольфа Гитлера, который водил знакомство с Гоффманом еще с 20-х годов и часто бывал у него дома. Своими работами фотограф немало способствовал формированию культа фюрера и популяризации национал-социализма. Гоффман обладал авторскими правами на все сделанные им фотографии диктатора и выпускал огромными тиражами фотоальбомы под заголовками «Гитлер, каким его не знает никто» или «Народ чтит своего фюрера». Кроме того, этих двух человек связывало кое-что еще: возлюбленная Гитлера Ева Браун когда-то работала ассистенткой у Гоффмана, и тот в 1929 году познакомил ее в своем фотоателье с фюрером.
Гитлер, который слышал от Гоффмана много хорошего о Морелле, перед ужином поблагодарил его за исцеление своего старого товарища и посетовал на то, что они не встречались раньше. Возможно, тогда остался бы в живых его водитель Юлиус Шрек, умерший несколькими месяцами ранее от воспаления мозговой оболочки. Реакция Морелля на этот комплимент была довольно нервной, и во время ужина он по большей части молчал. Постоянно потеющий доктор с пухлым лицом и круглыми очками с толстыми стеклами на носу картошкой прекрасно знал, что он не пользуется признанием в высших кругах. Единственный шанс добиться здесь успеха признания заключался в его умении делать инъекции. Сидя за столом, он прислушивался к разглагольствованиям Гитлера, который как бы невзначай упомянул о серьезных проблемах с желудком и кишечником, которые не давали ему покоя уже на протяжении нескольких лет. Морелль поспешил рассказать о необычном и весьма многообещающем методе лечения. Гитлер внимательно посмотрел на доктора – и пригласил его вместе с супругой в свою резиденцию Бергхоф в Оберзальцберге, неподалеку от Берхтесгадена, для консультаций.
Спустя несколько дней в приватном разговоре диктатор откровенно признался Мореллю: его здоровье находится в столь плачевном состоянии, что он едва способен исполнять свои обязанности. Это стало следствием неправильного лечения, которое практиковали врачи, чьими услугами он пользовался до сих пор. Им не пришло в голову ничего иного, кроме как морить его голодом. Когда же в программе дня значился официальный обед или ужин, что случалось довольно часто, и ему приходилось принимать обильную пищу, его потом страшно пучило. Кроме того, его мучила вызывавшая нестерпимый зуд экзема на обеих ногах, и их приходилось перевязывать, вследствие чего он не мог носить сапоги.
Морелль, как ему показалось, сразу определил причину недуга Гитлера. Он диагностировал у него аномальную бактериальную флору, вызывавшую нарушения процесса пищеварения, и назначил препарат мутафлор, разработанный его другом, врачом и бактериологом из Фрайбурга, профессором Альфредом Ниссле. В основе этого средства были штаммы бактерий, впервые полученные в 1917 году из кишечной флоры одного унтер-офицера, который, в отличие от многих своих сослуживцев, прошел войну на Балканах без каких-либо кишечных расстройств. Эти хранившиеся в капсулах живые бактерии поселялись в кишечнике, размножались и вытесняли все остальные штаммы, которые, по мнению врачей, вызывали расстройства пищеварения[49]. Этот действительно эффективный метод очень понравился Гитлеру, которому, в соответствии с его логикой, даже процессы, протекающие внутри человеческого организма, должны были представляться борьбой за жизненное пространство. Придя в восторг, он обещал подарить Мореллю особняк, если мутафлор поможет ему, и назначил толстого доктора своим личным врачом.
Известие о новом назначении мужа не особенно обрадовало его супругу Ханни. Она сказала, что им это совсем не нужно, с учетом наличия у него чрезвычайно прибыльной практики на Курфюрстендамм. Вероятно, она предчувствовала, что в скором времени ей придется редко видеть своего мужа. Ибо между Гитлером и его личным врачом установились весьма необычные отношения.
Коктейль для «Пациента А»

Он единственный являет собой нечто необъяснимое, тайну и миф нашего народа.
Диктатор всегда страшился вторжения в свою частную жизнь и отказывал врачам в проведении тщательного лечения его недугов после установления их причин. Он не мог доверять специалисту, которому было известно о нем больше, чем ему самому. Добрый старый домашний врач Морелль, излучавший благодушие, напротив, с самого начала внушал ему чувство уверенности. Морелль не имел намерения отыскивать внутри организма Гитлера скрытые причины его проблем со здоровьем. Для него достаточно было инъекций, которые заменяли курс серьезного лечения. Когда Гитлеру требовалось исполнять свои обязанности как главе государства, вставала необходимость мгновенно устранить болезненные симптомы его недугов, и Морелль без всяких колебаний вводил ему, как какой-нибудь актрисе из Метрополь-театра, 20-процентный раствор глюкозы Мерка или витамины. Таким образом, новый подход Морелля, заключавшийся в мгновенном устранении симптомов, нашел одобрение не только у представителей берлинской богемы, но и у «Пациента А».
Гитлера привлекала быстрота, с которой наступало улучшение самочувствия – практически в тот самый момент, когда игла входила в его вену. Аргумент личного врача звучал вполне убедительно: у фюрера, решающего множество самых разных задач, расход энергии настолько велик, что он не может ждать, пока вещество проглоченной таблетки из (и без того перегруженного) пищеварительного тракта поступит в кровь. Гитлер признавался: «Сегодня Морелль опять хочет ввести мне большую дозу йода, а также известь, лекарства для сердца и печени и витамины. Вводить лекарства с помощью шприца он научился в тропиках»[51].
Поскольку чрезвычайно занятый правитель постоянно опасался, что у него из-за проблем со здоровьем снизится работоспособность и он не сможет заниматься всем тем, чем должен (а заменить его некому), то начиная с 1937 года нетрадиционные методы лечения быстро приобретали все большее значение. Очень скоро несколько инъекций в день перестали быть редкостью. Гитлер быстро привык к уколам и постоянному поступлению в кровь таинственных, якобы чудодейственных веществ. После каждого укола сразу же наступало улучшение самочувствия. Тонкая игла из высокосортной стали, проникавшая ему под кожу, обеспечивала «моментальное выздоровление», и это его вполне устраивало. При таком состоянии здоровья ему требовался время от времени прилив энергии и физических сил. Нужно было постоянно устранять препятствия невротического и психического характера.
Очень скоро новый личный врач уже не мог отойти от своего пациента ни на шаг. Опасения Ханни Морелль оправдались: ее супруг оставил свою берлинскую практику и его клиентов быстро прибрали к рукам конкуренты с Курфюрстендамм. Впоследствии Морелль – отчасти с гордостью, отчасти с безысходностью – утверждал, что с 1936 года он был единственным человеком, который видел Гитлера каждый день или по крайней мере через день.
Перед каждым важным выступлением рейхсканцлер разрешал сделать ему «энергетический укол», дабы все прошло на должном уровне. Во избежание упадка сил, который мог наступить во время выступления, ему дополнительно делали внутривенную инъекцию витаминов. Чтобы как можно выше поднимать руку в нацистском приветствии, Гитлер делал упражнения с эспандером, а также получал глюкозу и витамины. Внутривенная инъекция глюкозы обеспечивала спустя двадцать секунд приток энергии в мозг, а комбинация витаминов позволяла Гитлеру принимать военные парады или присутствовать на манифестациях одетым даже в самые холодные дни в униформу СА из тонкой ткани, не показывая признаков физической слабости. Так, например, когда в 1938 году перед выступлением в Инсбруке он неожиданно охрип, Морелль быстро устранил эту помеху с помощью инъекции.
Состояние желудочно-кишечного тракта фюрера тоже заметно улучшилось. Получил Морелль и обещанный особняк – на берлинском острове Шваненвердер на реке Хафель, по соседству с домом имперского министра пропаганды Геббельса. Впрочем, эта вилла не являлась подарком в полном смысле слова: огороженную кованой чугунной оградой недвижимость по адресу Инзельштрассе, 24–26[52], Морелль должен был выкупить за 338 000 рейхсмарок. Однако он одновременно получил от Гитлера беспроцентную ссуду в сумме 200 000 рейхсмарок, которые впоследствии были зачтены ему в качестве гонорара за лечение. Новый дом принес доктору, отныне вошедшему в высшие круги германского общества, не только преимущества: ему пришлось нанять целый штат прислуги и садовника. Его доходы многократно возросли – правда, он отнюдь не сидел без дела. Обратного пути для него больше не было. Он наслаждался своей новой жизнью и невероятной близостью к верховной власти.
Гитлер также привык к тучному доктору и постоянно резко отметал любую критику в его адрес со стороны своего окружения, где всегда царила жесткая конкуренция. Многие приближенные фюрера находили Морелля малоприятным и слишком неаккуратным человеком, но рейхсканцлер возражал им: он здесь не для того, чтобы его нюхать, а для того, чтобы лечить меня. В 1938 году, дабы придать бывшему модному врачу, занимавшему теперь столь важную должность, больше солидности, он произвел его в профессоры – без защиты диссертации.
Народ на народном наркотике

Первые годы пребывания Морелля в должности личного врача фюрера были в высшей степени успешным периодом в жизни избавившегося от желудочных колик, постоянно получавшего высокие дозы витаминов, бодрого и деятельного Гитлера. В немецком народе вера в него постоянно крепла. Это было связано главным образом с тем, что немецкая экономика переживала пору расцвета. Экономическая автаркия способствовала повышению как жизненных стандартов населения, так и обороноспособности Германии. В головах руководителей рейха зрели планы экспансии.
То, что Германия не располагает достаточными природными ресурсами для того, чтобы вести долгую войну со своими соседями, продемонстрировала Первая мировая война. Поэтому возникала необходимость производства искусственного сырья. Концерн «И.Г. Фарбен», во многом способствовавший превращению национал-социалистского государства в могущественную державу и ставший со временем крупным игроком на мировой арене, сделал ставку на производство синтетических материалов, бензина из угля, а также буны (синтетический каучук)[53]. Наблюдательный совет концерна даже называли «Советом Богов». В ходе осуществления под руководством Геринга Четырехлетнего плана экономика рейха должна была позволить отказаться от импорта тех видов сырья, которые можно было бы производить внутри Германии. Разумеется, это относилось и к наркотическим веществам, ибо в их производстве немцам по-прежнему не было равных. Так, хотя борьба нацистов с наркотиками и привела к значительному снижению потребления морфина и кокаина, бурными темпами развивалось производство синтетических стимуляторов, и немецкая фармацевтическая промышленность вступила в период расцвета. Увеличивалась численность работающих на фабриках «Мерк» в Дармштадте, «Байер» в Рейнской области, «Берингер» в Ингельхайме. Росла зарплата рабочих.
Фирма «Теммлер» тоже расширяла свою деятельность. Ее главный химик доктор Фриц Хаушильд[54] получил из США весьма эффективный амфетамин, именовавшийся бензедрином – в то время это допинговое средство еще было легальным, – которое самым прямым образом сказалось на результатах проходивших в Берлине Олимпийских игр 1936 года. В руках Теммлера сосредоточились все ресурсы развития в этом направлении, поскольку все говорили о прорыве и были убеждены, что столь идеальное средство, повышающее работоспособность, появилось как нельзя более кстати. Хаушильд обратился к работам японских исследователей, которые еще в 1887 году синтезировали вещество, обладавшее чрезвычайно мощным возбуждающим эффектом (оно носило название N-метиламфетамин), а в 1919 году получили его в чистой, кристаллической форме[55]. Был разработан стимулятор из эфедрина, природного вещества, которое расширяет бронхи, стимулирует работу сердца и подавляет аппетит. В народной медицине Европы, Америки и Азии эфедрин, как составная часть морских водорослей, был известен с давних времен. Он использовался также в так называемом «мормонском чае».
Хаушильд усовершенствовал продукт и осенью 1937 года открыл метод синтеза метамфетамина[56]. Вскоре после этого, 31 октября 1937 года, руководство фирмы «Теммлер» объявило о разработке первого немецкого метиламфетамина, по эффективности намного превосходящего американский бензедрин, после чего подало заявку в Имперское патентное бюро в Берлине. Торговая марка: первитин[57].
По своей молекулярной структуре это вещество сходно с адреналином и в силу этого способно легко преодолевать так называемый гематоэнцефалический барьер. В отличие от адреналина, метамфетамин не вызывает внезапного повышения кровяного давления и оказывает более мягкое и продолжительное действие. Эффект возникает вследствие того, что наркотик извлекает из нервных клеток мозга нейротрансмиттеры допамин и норадреналин и посылает их в синаптические щели. В результате клетки мозга возбуждаются, вступают друг с другом в связь, и в мозге возникает своего рода цепная реакция. Происходит нейронный фейерверк, биохимический пулемет непрерывно выстреливает мысли. Человек неожиданно ощущает бодрость и прилив энергии, его чувства резко обостряются. Ему кажется, что он вдруг ожил – до кончиков пальцев и волос. Возрастает уверенность в себе, создается субъективное впечатление, будто ускоряются мыслительные процессы, появляется эйфория, а также чувство легкости и свежести. Подобное состояние возникает в условиях неожиданной опасности, когда организм мобилизует все свои силы – хотя в данном случае никакой опасности нет. Это искусственное возбуждение.
Однако метамфетамин не только посылает нейротрансмиттеры в синаптические щели, но и блокирует возобновление их деятельности. Поэтому его действие продолжается длительное время – зачастую свыше двенадцати часов, что при высоких дозах может приводить к повреждению нервных клеток, поскольку нарушается их внутреннее энергоснабжение. Нейроны разогреваются, бормотание в голове не прекращается – словно там находится радиоприемник, который невозможно выключить. Нервные клетки безвозвратно гибнут. Дело может кончиться полным расстройством работы мозга – нарушениями речи, внимания, памяти, способности к сосредоточению. После окончания действия искусственного стимулятора накопитель гормонов оказывается пуст, и вновь он заполняется только спустя несколько недель. В течение этого времени имеет место дефицит нейротрансмиттеров, что может проявляться в апатии, депрессии и нарушениях восприятия.
Впрочем, в фирме «Теммлер», где все гордились новым продуктом, этим побочным эффектам, которые были изучены впоследствии, не придавали большого значения. Руководство фирмы почуяло огромную прибыль и, прибегнув к услугам известного берлинского рекламного агентства «Матес и сын», провело доселе невиданную в Германии по масштабам промоутерскую кампанию. За образец была взята компания «Кока-Кола», которая реализовывала чрезвычайно успешную рекламную стратегию, активно продвигая на рынок свою коричневую шипучку, используя ключевое слово «ледяной».
В первые недели 1938 года, когда первитин начал свое триумфальное шествие, на столбах, стенах домов, в автобусах, поездах метро и электричках появились плакаты. Минималистские – в стиле той эпохи, – они содержали только название торговой марки продукта и медицинские показания к его применению: вялость, апатия, депрессия. Кроме того, на них были изображены характерные упаковки первитина в виде оранжево-синих трубочек с надписью наискось. Одновременно с этим – еще один рекламный трюк – все берлинские врачи получили от фирмы «Теммлер» письма, в которых без обиняков говорилось, что цель фирмы заключается в том, чтобы внушить лично каждому врачу: если кому-то что-то понравилось, он будет рекомендовать это другим. К письму прилагались бесплатные пилюли с тремя миллиграммами вещества, а также открытка для ответа с почтовой маркой: «Уважаемый герр доктор! Ваш опыт использования первитина, даже не самый успешный, представляет для нас ценность, поскольку дает нам возможность произвести разграничение областей его применения. Мы будем очень благодарны вам за ваше сообщение на прилагаемой открытке»[58]. Новое средство проходило тестирование. Традиционный прием наркодилеров: первая доза бесплатно.
Представители «Теммлер» посещали врачей с большой практикой, больницы и клиники, заключали договора и раздавали средства, обещавшие уверенность в себе и бодрость. В рекламном проспекте фирмы говорилось, что первитин «возвращает радость жизни отчаявшимся и лечит больных». Даже «женская фригидность отступает перед первитином. Процедура лечения чрезвычайно проста: ежедневно четыре половинки таблетки, желательно в первой половине дня, десять дней в месяц, на протяжении трех месяцев. В результате у женщины повышается либидо и возрастает сексуальная сила»[59]. На прилагаемой карточке сообщалось, что данное средство сглаживает абстинентный синдром от употребления алкоголя, кокаина и даже опиатов. То есть своего рода средство, нейтрализующее воздействие наркотиков, которое должно было заменить все наркотики, и в особенности запрещенные. Однако метамфетамин был призван не доставлять удовольствие, а служить панацеей от всех болезней.
Новому средству даже приписывали функции стабилизации жизнедеятельности систем организма. «Мы живем в сложное, напряженное время, которое требует от нас более высокой работоспособности и предъявляет к нам более высокие требования, нежели какая-либо из прошедших эпох», – писал главный врач одной из больниц. Изготавливавшиеся в промышленных условиях и имевшие высокую степень очистки пилюли должны были противодействовать снижению работоспособности и вовлекать в производственный процесс «симулянтов, лентяев, нытиков и критиканов»[60]. Фармацевт из Тюбингена Феликс Хаффнер предлагал рассматривать назначение первитина как «высшую заповедь», поскольку речь идет об «участии в общем великом деле», и это своего рода «химический завет»[61].
При этом немцам не рекомендовалось принимать средства, вызывающие эйфорию. Они и без того испытывали голод в отношении пищи для мозга. Употребление подобных средств отнюдь не навязывалось сверху, как можно было бы ожидать в условиях диктатуры, инициатива шла снизу[62]. Так называемый векамин произвел эффект разорвавшейся бомбы, распространившись молниеносно, словно вирус, и очень скоро превратившись в нечто обыденное, вроде чашки кофе. «Первитин стал сенсацией, – говорил один психолог. – Он очень быстро проложил путь к самым широким кругам потребителей. Учащиеся принимали его, чтобы снимать напряжение и усталость при подготовке к экзаменам; телефонистки и медсестры – чтобы бороться со сном во время ночной смены; работники, занимавшиеся интенсивным физическим или умственным трудом, – чтобы поддерживать работоспособность на как можно более высоком уровне»[63].
Секретаршам первитин помогал быстрее печатать на пишущей машинке, актерам – взбадриваться перед выходом на сцену, писателям – просиживать ночи напролет за письменным столом, рабочим, стоявшим у конвейеров крупных заводов, – повышать производительность труда. Этот стимулятор проник во все слои общества. Упаковщики мебели упаковывали больше мебели, пожарные энергичнее тушили пожары, парикмахеры быстрее стригли волосы, ночные сторожа больше не засыпали, машинисты паровозов больше не роптали, а водители-дальнобойщики почти без перерыва гнали свои грузовики по построенным в рекордные сроки автобанам. Врачи лечили самих себя, предприниматели, чтобы продержаться от одного совещания до другого, регулярно употребляли стимуляторы, как и партийные боссы, и даже члены СС[64]. Эти средства снимали стресс, усиливали сексуальный аппетит, искусственно повышали мотивацию.
Один врач писал: «Экспериментируя на самом себе, я явственно ощущал приток как физической, так и умственной энергии, что вот уже полгода побуждает меня рекомендовать первитин коллегам, работникам физического и умственного труда и особенно, для приема время от времени, соотечественникам, которые подвергаются чрезмерным нагрузкам, – ораторам, певцам (если они испытывают волнение перед выходом на сцену) и экзаменующимся […]. Одна дама принимала стимулятор (примерно 2 × 2 таблетки) перед вечеринками. Другая (весьма успешно) – по утрам (до 3 × 2 таблетки), перед тем как ей предстоял трудный рабочий день»[65].
Первитин стал симптомом формирования общества достижений. На рынке появились даже глазированные конфеты пралине, начиненные метамфетамином. На одну единицу этого удовольствия приходилось четырнадцать миллиграммов метамфетамина – почти в пять раз больше, чем содержалось в одной пилюле первитина. «Хильдебрандт-Пралине всегда приносит радость» – так звучал слоган рекламы этого весьма действенного лакомства: Mother’s little helper[66]. Согласно бойко составленной рекомендации, следовало съедать от трех до девяти конфет, при этом указывалось, что, в отличие от кофеина, это средство безвредно[67]. После столь замечательных конфет делать работу по дому стало гораздо легче и приятнее, и к тому же первитин, подавлявший аппетит, оказался прекрасным средством для похудения.
Одним из успешных рекламных ходов стала статья доктора Фрица Хаушильда в солидном, уважаемом издании Klinischen Wochenschrift («Клинический еженедельник»). Три месяца спустя в том же журнале появилась его заметка под заголовком «Новые специальные средства»[68], в которой Хаушильд сообщал о чрезвычайно сильном стимулирующем действии первитина, о том, что он способствует мощному приливу энергии, придает уверенность в себе и решительность, значительно ускоряет мыслительные процессы и заметно повышает работоспособность при физическом труде. Разнообразные возможности использования первитина в общей медицине, хирургии и психиатрии открывают широкие перспективы его применения и одновременно с этим побуждают к постановке новых научных проблем.
В университетах по всему рейху взялись за разработку этих проблем. Начало данной тенденции положил профессор Шён из поликлиники Лейпцига, который сообщал, что «после длившейся часами психической стимуляции на смену усталости и сонливости приходили физическая активность и эйфория»[69]. Среди исследователей вошло в моду принимать первитин – возможно, потому, что поначалу он доставлял столько радости. Эксперименты над собой считались хорошим тоном: «Люди сообщали о своих ощущениях после неоднократного приема 3–5 таблеток (9-15 мг)[70]первитина, после чего, на основании этих сообщений, мы оценивали его психическое воздействие»[71]. Выявлялись все новые и новые достоинства стимулятора. Побочные эффекты оставались на заднем плане. Профессоры Леммель и Хартвиг из Кенигсбергского университета свидетельствовали об улучшении способности к концентрации внимания и говорили: «В эту богатую событиями эпоху конфликтов и экспансий одна из главных задач врача состоит в том, чтобы поддерживать работоспособность отдельных людей, а по возможности и повышать ее»[72]. Эксперименты двух исследователей деятельности мозга из Тюбингена выявили ускорение мыслительных процессов и общее повышение уровня энергии в результате употребления первитина. К тому же их подопытные становились более решительными и уровень депрессии у них значительно снижался. Отмечалось также заметное повышение интеллекта. Данные профессора Пюллена из Мюнхена, изучившего «многие сотни случаев», подтверждали эти результаты. Он сообщал о стимулирующем воздействии на мозг, систему кровообращения и вегетативную нервную систему. Кроме того, он установил, что «однократная высокая доза в 20 миллиграммов резко понижает страх»[73]. Неудивительно, что руководство фирмы «Теммлер» поддерживало постоянный контакт с врачами, получавшими столь впечатляющие результаты.
Первитин совершенно неожиданно стал олицетворением духа своего времени. В самом деле, когда он завоевал рынок, казалось, что появились предпосылки для прекращения всякого рода депрессий. По крайней мере, так казалось тем немцам, которые в экономическом плане выиграли от прихода к власти национал-социалистов, а их было большинство. Если в 1933 году еще многие верили в быстрое завершение карьеры нового канцлера, то спустя пару лет ситуация изменилась кардинальным образом. Произошли два чуда – в экономической и военной областях. Благодаря им разрешились две проблемы, самые насущные для немецкого общества 30-х годов. Когда нацисты пришли к власти, в стране было шесть миллионов безработных и всего сто тысяч плохо вооруженных солдат. К 1936 году, несмотря на продолжавшийся мировой кризис, в Германии была обеспечена почти полная занятость населения, а вермахт стал одной из самых боеспособных армий в Европе[74].
Множились и внешнеполитические успехи: ремилитаризация Рейнской области, аншлюс Австрии, «возвращение судетских немцев домой в рейх». Западные державы никак не реагировали на эти надругательства над Версальским договором – напротив, они шли на дальнейшие уступки в надежде на то, что таким образом им удастся предотвратить новую войну в Европе. Гитлер не мог довольствоваться дипломатическими успехами. «Подобно морфинисту, который не может отказаться от наркотика, он не мог отказаться от своих планов все новых внезапных нападений и захватов все новых территорий», – пишет историк и писатель Голо Манн о характере «императора из Браунау»[75]. Англия и Франция не осознавали, что удовлетворить Гитлера невозможно. От Германского рейха к Великогерманскому, а затем и к Всемирному Германскому: постоянное возрастание дозы, без которой не мог обходиться национал-социалистский режим, было характерно для его сущности. Его политика выражалась двумя лозунгами: «За возврат в рейх» и «Народ без пространства».
Захват Чехии не обошелся без непосредственного участия личного врача фюрера Морелля. В ночь на 15 марта 1939 года усталый и не вполне здоровый президент Чехословакии Эмиль Гаха был вынужден прибыть по вызову в Новую Имперскую канцелярию. Он отказывался подписывать лежавший перед ним документ, фактически означавший капитуляцию его войск перед вермахтом. Неожиданно у него случился сосудистый коллапс, и он потерял сознание. Гитлер срочно вызвал Морелля, и тот вколол иностранному гостю настолько сильное средство, что через несколько секунд Гаха словно восстал из мертвых и в конце концов подписал документ, поставив тем самым крест на существовании своего государства. Уже на следующее утро вермахт без единого выстрела занял Прагу. В последующие годы, когда Гаха стоял во главе «имперского протектората Богемии и Моравии» – того, что осталось от его страны, – он был преданным пациентом Морелля. Воистину фармакология – это продолжение политики другими средствами.
В первой половине 1939 года, в последние месяцы мирной жизни, популярность Гитлера достигла невиданных высот. «Чего только не может добиться этот человек!» – говорили немцы в те дни, и многие из них тоже хотели испытать свои возможности. Это было время, когда казалось, что все усилия, старания и тяготы обязательно будут вознаграждены. Время, когда казалось, что необходимо принадлежать обществу и быть успешным – хотя бы затем, чтобы не вызывать недоверия. Всеобщий душевный порыв набирал такие обороты, что многие стали опасаться, как бы не отстать от других. Возраставшая схематизация работы предъявляла все новые требования к отдельным людям, которые превращались в винтики одной машины. Использовались любые средства, чтобы жить в унисон со всеми остальными, – в том числе и любые химические средства.
Первитин открывал отдельным людям доступ к сладостному возбуждению и широко распропагандированному «самоизлечению», возможность которого якобы была предоставлена немецкому народу. Этот эффективный стимулятор превратился в предмет первой необходимости, и его производители тоже не хотели, чтобы применение первитина ограничивалось только медицинской сферой. «Германия, пробудись!» – требовали нацисты. Метамфетамин был призван поддерживать страну в бодром состоянии. Воодушевляемые убийственным коктейлем из активной пропаганды и действенного наркотика люди все больше попадали в зависимость от него.
Утопическое представление о гармоничном социальном единстве, основанном на убеждениях, о котором твердила национал-социалистская пропаганда, в условиях реальной конкурентной борьбы индивидуальных экономических интересов в современном обществе, оказалось иллюзией. Метамфетамин снимал возникшие противоречия, и постепенно образ мысли, базировавшийся на постоянном принятии допинга, распространился по всему рейху, затронув каждый его уголок. Первитин дал возможность отдельным людям успешно жить и работать в условиях диктатуры. Национал-социализм утверждал свою власть с помощью пилюль.
 
Последнее редактирование:

+++

Тор4People
Регистрация
30 Ноя 2016
Сообщения
663
Часть II
Зиг Кайф. Блицкриг как метамфетаминовая война
(1939–1941)

Иногда музыка действительно приносит мне большое утешение (впрочем, не нужно забывать о первитине, который после бессонных ночей служит поистине чудесную службу).
Автор этого письма родителям с фронта стал впоследствии лауреатом Нобелевской премии по литературе и, даже сев после войны за письменный стол, не смог отказаться от «чудесных свойств» метамфетамина. Он приобрел зависимость, когда принимал его будучи солдатом – чтобы поддерживать боеспособность и преодолевать тяготы войны: «Подумайте о том, чтобы при первой возможности прислать мне в конверте первитин. Отец может купить его на деньги за проигранное пари»[77], – говорилось в одном из последующих его писем с фронта.
Генрих Бёлль говорит о своем употреблении первитина как о чем-то само собой разумеющемся, из чего можно заключить, что для него это было обыденностью и он не видел в этом никакой опасности: «Если очередная неделя пролетает так же быстро, как и предыдущая, я этому только рад. Пришлите мне при случае еще первитина – он пригодится, когда я буду заступать в караул. А также, если можно, немного шпика, чтобы поджарить на нем картофель»[78]. Частые упоминания им стимулятора свидетельствуют о том, что родители были в курсе его пристрастия и ничего не имели против этого: «Дорогие родители! Сейчас у нас затишье, и у меня появилась возможность, чтобы написать вам. Я устал как собака, поскольку вчера ночью спал всего два часа, и сегодня мне удастся поспать не больше трех часов. Впрочем, скоро начнет действовать первитин, который поможет мне преодолеть усталость. Ярко светит луна, небо усыпано звездами, и очень холодно»[79]. Судя по всему, для Бёлля сон был страшным врагом: «Валюсь с ног от усталости. Хочется покончить со всем этим. Пришлите мне как можно быстрее сигареты „Хиллхалл“ или „Камиль“»[80]. И в другом месте: «Служба тяжелая, и вы должны меня понять, если в дальнейшем я буду писать вам только через каждые 2–4 дня. Сегодня я пишу вам главным образом ради первитина!»[81]
Является ли случай с рядовым Бёллем исключительным? Или же в армии, как и в гражданском обществе, имели место массовые злоупотребления? Возможно, сотни тысяч или даже миллионы немецких солдат во время своих завоевательных походов находились под воздействием метамфетамина? Может быть, стимулятор, придающий дополнительную энергию, повлиял на ход Второй мировой войны? Итак, начинается путешествие в недрах архивов.
Исследование документов: военный архив во Фрайбурге

В городе Фрайбург-в-Брайсгау окруженное высокой оградой с колючей проволокой и охраняемое привратником-саксонцем высится здание Военного архива при Федеральном архиве. Перед теми, кто приходит сюда для проведения исследований, фотоэлемент открывает стальные ворота, и они вступают в стерильно чистое помещение, окна которого, когда солнце снаружи светит слишком ярко, закрывают пластинчатые жалюзи с автоматическим приводом. Компьютер обеспечивает доступ к многочисленным материалам на полках стеллажей хранилищ, сверху донизу снабженных каталогами на роликах. Миллионы убитых оставили после себя миллионы документов. Здесь есть возможность узнать драматические подробности войн, которые когда-либо вела Германия.
По крайней мере теоретически. Ибо, хотя в хранилищах содержится огромное количество документов, в этой груде материалов, образовавшейся вследствие бюрократической страсти к собирательству, чрезвычайно трудно найти по-настоящему ценную информацию. Дескриптор, который можно найти в компьютере после продолжительных поисков, раскрывает очень мало аспектов документа. Дело осложняется еще и тем, что несколько десятилетий назад служащие архива располагали предметные рубрики в порядке, соответствовавшем другим задачам поиска. Так, к примеру, в первые послевоенные годы подробностям истории медицины придавалось меньшее значение, нежели сегодня. Кроме того, в официальные описания событий неизбежно вкрадывались субъективные впечатления и общественные настроения, которые при изучении документов должны отступать на задний план. Таким образом, доступ к сведениям о прошлом, пусть даже он осуществляется посредством новейших технологий, основывается на понимании истории, существовавшем в том самом прошлом.
Немецкая армия открывает для себя немецкий наркотик

История употребления метамфетамина в вермахте неразрывно связана с обер-штабс-арцтом аскетического вида, с узким лицом и карими глазами, которые пристально рассматривали все, что привлекало его внимание. Профессору, доктору Отто Ф. Ранке было 38 лет, когда он был назначен директором Института общей и военной физиологии – то есть занял ключевую должность, пусть даже тогда об этом никто не догадывался.
В те времена физиология считалась второстепенной дисциплиной в медицине. Она изучает взаимодействие физических и биохимических процессов, протекающих в клетках, тканях и органах. Это нечто вроде осуществления общего обзора и составления целостного плана, которые дают возможность понять, как функционирует организм. Военная физиология, в свою очередь, занимается специфическими нагрузками, которым подвергаются солдаты, – с целью оптимизации боеспособности армии с медицинской точки зрения и во избежание ущерба вследствие сильного напряжения и внешних воздействий. В ту эпоху, когда армия воспринималась как современная организация, а солдат называли «живыми машинами»[82], задача Ранке заключалась в том, чтобы предохранять эти машины от износа – то есть поддерживать их работоспособность. Он должен был смазывать детали так, чтобы они работали бесперебойно. Он был механиком, следившим за их техническим состоянием, и инженером, изобретавшим самые разнообразные устройства. В течение нескольких лет он разработал визуальный прибор для обнаружения искусственной зелени (камуфляжа в лесной местности), новые пылезащитные очки для мотоциклистов, пуленепробиваемые и в то же время пропускающие пот тропические шлемы для солдат Африканского корпуса, устройство радиопеленгации для Абвера.
Институт Ранке являлся подразделением Военно-медицинской академии, располагавшейся на Инвалиденштрассе в Берлине, в большом здании в стиле необарокко эпохи Фридриха II, которое сегодня занимает Федеральное министерство экономики и энергетики. Над главным входом, на мансардной крыше, крупными золотыми объемными буквами выложена надпись SCIENTIAE HUMANITATI PATRIAE: Наука – Человечность – Отечество. С 1934 по 1945 год здесь проходили обучение военные врачи. Военно-медицинская академия (сокращенно МАА), проникнутая прусским духом, располагала самой большой научно-медицинской библиотекой в Европе, великолепной коллекцией приборов, размещавшейся в двухэтажном лабораторном корпусе, оборудованном самой современной техникой, несколькими просторными актовыми залами, читальными залами, аудиториями, гостиными, пантеоном с бюстами Вирхова, Гельмгольца, Беринга, других врачей и исследователей, которые, трудясь здесь, оказали науке неоценимые услуги. В этот комплекс входили также гимнастический зал, бассейн, пятиэтажная жилая пристройка с комфортабельными двухкомнатными квартирами для 800 кандидатов на должности офицеров санитарной службы, которых называли Pfeifhähne (искаженный берлинский вариант словаPépin, ведущего свое происхождение от Pépinière – так называлось учебное заведение, готовившее военных врачей и находившееся под покровительством прусских королей, из которого вышли сливки медицинской науки XIX века). Питомцы МАА, с имперским орлом и свастикой на униформе, считали себя их преемниками. Имелись также конюшня на девяносто лошадей, манеж, изолятор для больных лошадей с помещением для ветеринара и кузница.
В задней части здания, со стороны внутреннего двора, располагались научные отделения: Институт фармакологии и военной токсикологии, Лаборатория консервации сыворотки, Исследовательский институт авиационной медицины под руководством профессора Губертуса Штругхольда (который после войны перебрался в США, где вместе с Вернером фон Брауном работал над космическим проектом), а также Институт военной физиологии Отто Ранке, весь штат которого в 1938 году состоял из врача-ассистента, нескольких врачей-практикантов и машинисток. Однако честолюбивый Ранке намеревался создать образцовое научно-исследовательское учреждение, и в этом ему должно было помочь то, что он разработал для вермахта, – маленькая молекула, сделавшая головокружительную карьеру.
От серого хлеба к пище для мозга

Будучи ведущим специалистом Третьего рейха по военной физиологии, Ранке прекрасно знал, кто является главным врагом – отнюдь не русские на востоке и не французы с англичанами на западе. Этим врагом, которого он хотел сокрушить, являлась усталость – коварный противник, регулярно лишающий бойцов сил и вынуждающий их прекращать борьбу. Спящий солдат совершенно бесполезен, и к тому же он подвергается опасности – ибо его враг может в этот момент не спать. Усталый человек хуже стреляет, хуже управляет мотоциклом, автомобилем или танком. По словам Ранке, «усталость в боевых условиях может иметь решающее значение для исхода боя […]. Зачастую очень важную роль играет поведение в последние четверть часа сражения»[83].
Ранке провозгласил своей основной задачей борьбу с переутомлением. В начале 1938 года, за полтора года до начала войны, он прочел в «Клиническом еженедельнике» хвалебный гимн первитину, написанный главным химиком фирмы «Теммлер» Хаушильдом. Заявление о том, что это средство способствует росту объема вдыхаемого воздуха на 20 процентов и повышенному усвоению кислорода – в те времена это было показателем увеличения работоспособности, – произвело на него сильное впечатление, и с тех пор он потерял покой. Ранке решил изучить этот вопрос как можно глубже и привлек для проведения экспериментов на добровольной основе сначала 90, а затем 150 будущих военных врачей. Он давал им первитин (Р), кофеин (С) или таблетки-пустышки (S), после чего всю ночь напролет (а во втором эксперименте с 20:00 до 16:00 следующего дня) заставлял их решать математические и другие задачи. К утру «S-люди» лежали на скамьях, те, кто принимал первитин, «сохраняли бодрость, как телесную, так и умственную», как значится в протоколе опыта. Даже после десяти часов напряженной работы ума они чувствовали, что «вполне могли бы пойти прогуляться»[84].
Однако, проанализировав результаты проведенных экспериментов, Ранке увидел, что не все они положительны. С задачами, требовавшими интенсивного ассоциативного мышления, потребители первитина справились не особенно успешно. Хотя считали они быстрее, ошибок делали больше. Кроме того, показатели концентрации внимания и наблюдательности не улучшались при рассмотрении сложных вопросов и лишь незначительно улучшались при решении самых банальных задач. Первитин надежно отгонял сон, но находчивее не делал. Идеален для солдат – таков был вовсе не циничный вывод из результатов первых в военной истории систематических экспериментов с наркотиками: «Превосходное средство придания сил уставшим солдатам […]. Когда удастся с помощью медицинских средств устранять на время естественную усталость в день боевой операции, это будет иметь огромное значение […]. Ценное, с военной точки зрения, средство»[85].[86]
Окрыленный этими результатами, Ранке предложил провести более масштабные эксперименты в регулярных воинских частях[87]. К его удивлению, это предложение не нашло отклика. В здании на Бендерштрассе, где размещалось Общее управление сухопутных войск (сегодня там находится Федеральное министерство обороны), не осознали актуальность наркотических средств – ни их возможностей, ни связанных с ними опасностей. Прогрессивный ученый Ранке планировал в скором времени снабдить солдат синтетическими алкалоидами, воздействие которых на мозг еще не было изучено[88], но его начальники – военные бюрократы из Санитарной инспекции – не видели у этой инициативы никаких перспектив. Они размышляли, какой хлеб подходит для армии лучше – серый или белый, – в то время как Ранке заботила пища для мозга. Он думал о будущем. Берлинский врач и писатель Готфрид Бенн, еще в кайзеровскую эпоху окончивший Военно-медицинскую академию, сформулировал его идею в своем программном труде, где описывались люди будущего: «Работоспособный мозг укрепляется не только с помощью молока, но и с помощью алкалоидов. Столь маленький и уязвимый орган, который помогает человеку не только иметь дело с пирамидами, гамма-лучами, львами и айсбергами, но и творить их, мыслить их, нельзя поливать грунтовой водой, как незабудки, иначе он скоро выдохнется»[89]. Это фрагмент из эссе Бенна «Провоцируя жизнь», а провокация, которую он имеет в виду, это изменение потоков нейронов, новые мысли, свежие идеи, возникшие под влиянием нетрадиционной пищи для мозга.
Неудивительно, что известие о векамине, обладавшем поразительным действием, молниеносно распространилось среди будущих военных врачей. Испытывавшие стресс из-за больших учебных нагрузок, они ожидали чуда от этого средства, которое якобы повышало работоспособность, и принимали его все в больших дозах. Они были предшественниками сегодняшних студентов университетов по всему миру, которые употребляют стимуляторы вроде риталина и дериватов амфетамина. Когда Ранке узнал об этом спровоцированном им развитии событий, а еще о том, что в Мюнхенском университете отвели специальное помещение, где приходили в себя так называемые «первитиновые трупы» – студенты, переборщившие с дозой, он осознал, какую опасность представляет собой это средство. Ему стало известно, что у курсантов его МАА уже вошло в привычку принимать перед экзаменами большие дозы стимулятора. При этом нередко результаты «превосходили» ожидания. Один озабоченный таким положением дел коллега Ранке писал: «Порой на экзамене становилось очевидно, что нормальный человек просто не способен нести столь несусветный вздор»[90].
Ранке отменил запланированные на 1939 год дальнейшие эксперименты и написал начальнику академии письмо, в котором предупреждал его об опасности развития зависимости и настаивал на полном запрете первитина в стенах академии[91]. Однако духи, которых он вызвал, не оставили в покое ни Ранке, ни вместе с ним и вермахт: метамфетамин распространялся, словно лесной пожар, и в скором времени никакие казарменные ворота уже больше не могли сдерживать его напор.
Мирное время подходило к концу. Военные врачи готовились к предстоявшему вторжению в Польшу и скупали в аптеках все запасы первитина, который – пока еще – в вермахт официально не поставлялся. Ранке оставалось лишь бессильно наблюдать за этим. Менее чем за неделю до начала войны он писал начальнику штаба Санитарной инспекции сухопутных войск: «Разумеется, это обоюдоострый меч – дать в руки армии лечебное средство, использование которого не ограничено случаями крайней необходимости»[92]. Но это предостережение оказалось запоздалым. Начался неконтролируемый великий эксперимент. Щедро снабженные стимулятором и не получившие никаких указаний относительно его дозировки солдаты вермахта напали на своих ничего не подозревавших, трезвых восточных соседей.
Роботы

Я служу командиром санитарного взвода и часто переутомляюсь. Ваши пилюли оказывают на меня и персонал поезда удивительное воздействие. – Трудности представляются не столь непреодолимыми. – Приняв пилюлю, я ощущаю прилив сил[93].
Донесения сотрудников военно-санитарной службы, связанные с употреблением метамфетамина во время агрессии против Польши, которая началась 1 сентября 1939 года и привела к началу Второй мировой войны, занимают во фрайбургском Военном архиве целую папку. Это набор разрозненных, разнородных сообщений, не претендующий на полноту или репрезентативность. Однако эти вопросы уже не относились к компетенции Ранке, который к началу войны был назначен консультантом-физиологом Санитарной инспекции сухопутных войск. Какие-либо системные исследования не проводились, поскольку стимулятор использовался не планомерно, а по усмотрению командиров, офицеров санитарной службы или отдельных солдат.
Так, например, из 3-й танковой дивизии, которая форсировала Вислу в районе Грауденца, откуда двинулась в сторону Восточной Пруссии, а затем повернула на Брест-Литовск, сообщалось: «Зачастую отмечаются эйфория, обострение внимания, заметное повышение работоспособности, прилив сил, ярко выраженное возбуждающее действие. Солдаты, не чувствуя усталости, работают целый день напролет. Уровень депрессии снижается, возвращается нормальное настроение»[94].
Война – как работа на износ. Судя по всему, наркотики отвлекали танкистов от мыслей о том, чего они, собственно, ищут в чужой стране, и помогали им выполнять свою работу, пусть эта работа и заключалась в убийстве людей: «Все свежи и бодры, дисциплина безукоризненна. Легкая эйфория, жажда деятельности. Душевный подъем, сильное возбуждение. Никаких несчастных случаев. После приема 4 таблеток двоение и цветовые вспышки в глазах»[95]. Легкие, приятные галлюцинации сопровождали упивавшихся победой солдат, вторгшихся, вопреки международному праву, в соседнее государство, что впоследствии способствовало многочисленным преступлениям на территории Польши. «Чувство голода притупляется. Особенно отрадно трудовое рвение. Данный эффект настолько очевиден, что это просто не может быть иллюзией».
Один подполковник сообщал о своем личном опыте употребления стимулятора: «Никаких неприятных последствий – ни головной боли, ни шума в ушах. Состояние бодрое, голова ясная». Пребывая в приподнятом настроении, он три дня и три ночи вел переговоры с русскими в Брест-Литовске о разделе захваченной страны. Когда на обратном пути его эскорт натолкнулся на вооруженных польских солдат, он находился «в отличной форме»[96]. О том, сколько людей лишились при этом жизни, он не написал.
Многим казалось, что наркотик является идеальным средством для солдата на поле боя. Он устранял все препятствия, теперь было легче сражаться, совершать ночные марш-броски – перед которыми «все водители принимают таблетки в целях обострения внимания», – буксировать вышедшие из строя танки, стрелять и осуществлять другие «автоматизированные манипуляции»[97].
При проведении военной кампании, которая стоила жизни 100 000 польских солдат и – до конца года – 60 000 гражданских лиц, стимулятор помогал солдатам вермахта действовать «без каких-либо проявлений усталости до тех пор, пока поставленная задача не оказывается выполненной». Чудодейственное средство придавало им дополнительную энергию, что облегчало их действия. Офицер санитарной службы IX армейского корпуса с восторгом писал: «Я убежден, что при больших нагрузках те солдаты, которые принимают первитин, получают явное преимущество над теми, кто его не принимает. Военные врачи уже заказывают это средство в T.S.A. (Войсковая служба обеспечения санитарным имуществом)»[98].
«Заметное повышение работоспособности отмечалось у водителей-механиков и офицеров танковых войск во время продолжительных боев 1–4 сентября 1939 года, как и у солдат разведывательного отряда, которые принимали первитин во время длительного ночного перехода. Кроме того, у разведчиков при выполнении заданий обострялось внимание». А вот выдержка из другого доклада: «Особо следует подчеркнуть благотворное влияние первитина на работоспособность и настроение сильно утомленных офицеров штаба дивизии, которые – все без исключения – отмечали этот эффект как в субъективном, так и в объективном плане».
«Обострение внимания» происходило не только у механиков-водителей танков. Один оберст-арцт писал: «Особенно доставалось мотоциклистам, которым приходилось ездить по плохим дорогам, поднимая клубы пыли – порой с раннего утра до поздней ночи, – пробиваясь от Силезии через Богемию, Моравию и Словакию к польскому Львову. Таблетки выдавались им без указания их назначения – однако, очень скоро столкнувшись с тяготами войны, солдаты поняли, каким целям они служат»[99]. Итак, это были тевтонские Easy Rider[100] с наркотиком от фирмы «Теммлер» и в пылезащитных очках от Ранке.
Для тех, у кого запас стимулятора иссякал, опасности автоматически становились более осязаемыми. Так, один оберст-арцт с сожалением констатировал: «Водители часто попадают в аварии, которые происходят главным образом по причине переутомления, и избежать их можно только с помощью своевременного приема средств, восстанавливающих силы, таких как первитин»[101]. Метамфетамин, помогающий избегать аварий? Рассказать бы сегодня об этом сотрудникам дорожной полиции!
Но раздавались и критические голоса. Начальник санитарной службы 6-й армии (впоследствии погибшей под Сталинградом) сопоставил доклады нескольких подчиненных ему офицеров и высказал свое мнение в письме к Ранке: «Противоречивые сообщения о действии первитина не оставляют сомнений в том, что оно весьма неоднозначно. То, что солдаты имеют неограниченный доступ к первитину, представляется мне совершенно неприемлемым»[102]. Военные явно еще не вполне освоились с применением стимулятора. Тем не менее интерес к нему пробудился всюду. Весьма показательна в этой связи заключительная фраза сообщения, поступившего из IV армейского корпуса: «Для проведения дальнейших экспериментов требуется большее количество таблеток первитина»[103].
Выгорание

После нападения Германии на Польшу, 3 сентября 1939 года, Великобритания и Франция объявили ей войну. Однако англо-французы и немцы друг в друга не стреляли. Во время этой так называемой «странной войны» противники на протяжении нескольких месяцев стояли друг против друга, не предпринимая никаких активных действий. Проливать кровь не хотелось никому. Еще были памятны ужасы Первой мировой войны, когда войска едва сдвигались с места, а солдаты при этом гибли сотнями тысяч. Над окопами вывешивались транспаранты с надписями «Мы не будем стрелять, если не будете стрелять вы»[104]. В отличие от 1914 года, признаков воинственности или шовинизма не наблюдалось ни с одной из противоборствовавших сторон. «Немцы начали войну, – писал Голо Манн. – Но воевать никто не хотел – ни гражданские, ни солдаты, а меньше всего генералы»[105].
Только один человек видел ситуацию в ином свете. Гитлер хотел разгромить Францию как можно быстрее – лучше всего еще осенью 1939 года. Правда, существовала одна проблема: по вооружению и численности войск западные союзники превосходили немцев. Вопреки национал-социалистской пропаганде, Германия отнюдь не располагала в то время непобедимой армией. Напротив, после Польской кампании вермахт нуждался в существенном переоснащении и серьезном пополнении. Большинство дивизий были недоукомплектованными, и их боеспособность едва дотягивала до 50 процентов[106]. Французская же армия считалась самой мощной в мире, а Великобритания благодаря своей огромной колониальной империи имела в своем распоряжении неисчерпаемые ресурсы, вполне достаточные для удовлетворения нужд военной экономики.
Скупые цифры весьма красноречивы: германская армия насчитывала менее трех миллионов солдат, тогда как у Союзников было на миллион больше. 135 германским дивизиям противостояла 151 англо-французская. По артиллерии соотношение сил было таково: 7378 орудий против примерно 14 000; по танкам – 2439 против 4204. К тому же если у французских танков толщина брони была 60 мм, а у английских – все 80 мм, то у немецких она составляла всего 30 мм. Люфтваффе имели 3578 самолетов, боевая авиация Союзников – 4469[107].
Согласно неписаному правилу военной науки, чтобы наступательная операция завершилась успехом, нападающая сторона должна иметь тройное преимущество в силах. Стоит ли удивляться, что Верховное командование вермахта считало, что наступательная операция обречена. Однако Гитлер не желал признавать эти реалии и смотреть правде в глаза. Он страстно верил в непоколебимость арийского боевого духа и, вдохновленный успехами Польской кампании, достигнутыми не в последнюю очередь благодаря первитину, постоянно твердил о «чудесах, которые способно творить мужество немецких солдат»[108].
В действительности диктатор находился в состоянии растерянности. Объявление Великобританией и Францией войны стало для него неприятным сюрпризом, поскольку он до конца надеялся на то, что западные Союзники отреагируют на вторжение в Польшу так же беззубо, как до этого при оккупации Чехии. Неожиданно Германия оказалась фактически один на один со всей Западной Европой, для войны с которой она не имела достаточных сил и средств. Рейх находился в весьма шатком положении. Гитлер загнал себя в угол. Начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал Гальдер предостерегал его: «Время будет работать против нас, если мы не используем его в полной мере к собственной выгоде. У наших противников экономика мощнее, чем у нас»[109]. Что же делать? Гитлеру не приходило в голову ничего, кроме как броситься в омут очертя голову. Представители Верховного командования вермахта, привыкшие разрабатывать математически выверенные планы операций, пришли в ужас от такой перспективы. Кадровые прусские генштабисты и без того были невысокого мнения об эксцентричном ефрейторе с его сумасбродными идеями и интуитивными озарениями, считая своего шефа дилетантом в военном деле. Плохо подготовленное наступление могло привести к новому поражению, как в Первой мировой войне. Среди военных даже созрел заговор с целью свержения диктатора. Браухич и его начальник штаба Гальдер намеревались арестовать Гитлера, если он отдаст приказ перейти в наступление. После покушения на Гитлера, совершенного Георгом Эльзером 8 ноября 1939 года в мюнхенской пивной «Бюргербройкеллер», они отказались от своего намерения.
В осенние дни 1939 года в Кобленце произошла судьбоносная встреча двух высших офицеров, которые совместно разработали смелый план. 52-летний Эрих фон Манштейн, пылкий генерал из Берлина с румянцем на щеках, беседовал с генералом танковых войск, уроженцем Восточной Пруссии, Гейнцем Гудерианом, который был моложе его на год. Они решили, что единственный шанс вермахта состоит в том, чтобы нанести молниеносный удар танковой армадой через считавшуюся непроходимой для техники горную гряду Арденны в Бельгии, чтобы через несколько дней достичь приграничного французского города Седан, а затем прорваться к побережью Атлантики. Поскольку Союзники, ожидавшие наступления вермахта значительно севернее, сосредоточили свои главные силы именно там, немцы могли с помощью такого «удара серпом» окружить основную группировку противника, застав его врасплох. Следовало избежать позиционной войны на истощение, имевшей место в 1914–1918 годах, которая была совершенно бесперспективной для Германии по причине экономического превосходства Союзников, внезапным ударом отрезать их от тылов и принудить к капитуляции. В сложившейся ситуации это был единственно верный ход.
В германском Генеральном штабе данное предложение вызвало весьма скептическое отношение. В то время танки еще воспринимались как неуклюжие монстры, а танковые части считались вспомогательным, но никак не самостоятельным родом войск, и поэтому никто не верил, что они способны совершить быстрый марш-бросок, тем более по труднопроходимой горно-лесистой местности. План сочли чистейшим безумием, и было решено перевести авантюриста фон Манштейна в балтийский порт Штеттин – подальше от будущего театра военных действий. Впредь офицеры Генерального штаба Гитлера встречали в штыки любые предложения по поводу нанесения удара по противнику, находя всевозможные отговорки. Только плохая погода в качестве причины невозможности наступления фигурировала не менее десятка раз. Как говорили в то время, вермахт располагал всего одним видом вооружения, которое можно было использовать исключительно при хорошей погоде – самолеты люфтваффе могли летать только в безоблачном небе.
Итак, Западный фронт погрузился в беспробудный сон. Когда в октябре 1939 года Ранке посетил маленький барочный город Цвайбрюккен в Пфальце, находившийся недалеко от границы с Лотарингией, всюду на улицах стояли противотанковые заграждения, но солдаты бόльшую часть времени играли в карты, футбол, курили – согласно норме, им выдавали по семь сигарет в день, – помогали местным жителям копать картофель. Казалось, все совершенно забыли о том, что всего в нескольких километрах занимают боевые позиции французские войска.
Тем не менее это вовсе не означало, что немцы не были готовы к тому, что ситуация может поменяться и им надо будет быстро переключиться на другой режим. У многих из них в кармане брюк лежали таблетки стимулятора. Ранке быстро выяснил, что «значительная часть офицеров носит с собой первитин […]. Все опрошенные, как в моторизованных, так и в других частях, говорили о его благотворном воздействии»[110]. Несмотря на кладбищенскую тишину, всем было ясно: настоящая война может начаться в любой момент и нужно поддерживать состояние боеготовности. А достигалось это за счет заблаговременного приема стимулятора.
Встревоженный подобной практикой, Ранке писал: «Никто не спрашивает, следует принимать первитин или нет. Это средство употребляется в массовом порядке, без всякого медицинского контроля». Он ратовал за то, чтобы упаковка таблеток снабжалась листком-вкладышем с указаниями по применению, дабы регулировать употребление и «плодотворно использовать опыт Восточной (Польской) кампании»[111]. Однако в этом отношении так ничего и не было сделано.
О том, что первитин получил широкое распространение и превратился в обыденность, свидетельствует тот факт, что даже Ранке регулярно употреблял его, о чем откровенно писал как в дневнике, так и в письмах. Он снимал стресс и повышал настроение, принимая в течение рабочего дня в среднем две таблетки производства фирмы «Теммлер». Осознавая опасность зависимости, Ранке, назначивший сам себя экспертом по первитину, не сделал, однако, из этого необходимых выводов. Для него стимулятор оставался лекарством, которое он позволял себе в таком количестве, какое считал необходимым. Ощущая побочные эффекты, он не признавал их за таковые и обманывал себя: «Несмотря на первитин, в 11 часов у меня разболелась голова и расстроился кишечник». Он без обиняков писал одному своему коллеге: «Как бы тяжела ни была работа, я испытываю чувство легкости и у меня улучшается концентрация внимания. Это средство не только бодрит, но и заметно поднимает настроение. Продолжительные побочные эффекты при высоких дозах не наблюдаются. […]. Первитин дает возможность работать без перерыва от 36 до 40 часов без сколько-нибудь ощутимых признаков усталости»[112].
Бодрствовать по два дня и две ночи подряд было для военного физиолога нормой. Первые месяцы войны ему приходилось трудиться не покладая рук. Разъезжая между фронтом, где он читал лекции о первитине, и столицей рейха, где он создавал свой институт, Ранке не знал покоя. Нагрузки были столь велики, что он постоянно повышал дозу стимулятора, дабы поддерживать работоспособность на должном уровне. Это продолжалось недолго, до тех пор, пока перед Ранке не встала проблема классического выгорания – хотя тогда это понятие еще не существовало. В своем дневнике он, не смущаясь, писал: «Личное: Депрессия у меня прошла. С полудня 8:11 моя работоспособность восстановилась»[113]. Он часто ложился спать далеко за полночь, страдал бессонницей и жаловался на следующий день: «Чувствую себя совершенно разбитым». Его пример – в плане постепенного формирования зависимости – весьма показателен. С помощью химии он пытался раздвинуть границы возможного, хотя уже не мог. Больше ему это не удавалось: «Полный упадок сил перед совещанием и инспекцией»[114]. Ранке был не единственным, кто оказался между жерновами тягот войны и последствий употребления первитина. Из его корреспонденции тех дней явствует, что многие офицеры принимали стимулятор, чтобы успешно справляться со своими обязанностями.
Эта тенденция затронула не только военную среду. Третий рейх захлестнула эпидемия увлечения первитином. Им увлекались женщины климактерического возраста, которые «сосали эти таблетки, словно леденцы»[115], молодые матери, принимавшие метамфетамин, чтобы заглушить послеродовую депрессию, вдовы, искавшие элитных партнеров через брачные агентства и пытавшиеся с помощью стимулятора избавиться от волнения при знакомстве с ними. Сфера применения первитина разрослась сверх всякой меры. Его давали при родах, назначали в качестве лекарства от морской болезни, страха высоты, сенной лихорадки, шизофрении, всевозможных фобий, депрессии, апатии, нарушений деятельности мозга. Отныне, когда у немца появлялись какие-либо проблемы со здоровьем, он все чаще хватался за сине-бело-красные трубочки[116].
Поскольку с началом войны кофе стал большим дефицитом, за завтраком, в качестве взбадривающего средства, его нередко заменял амфетамин. «Вместо того чтобы накачивать первитином пилотов бомбардировщиков и саперов, его можно было бы использовать для предотвращения искривления позвоночника у учеников средней школы, – писал Готфрид Бенн об этих временах. – Возможно, данное утверждение кому-то покажется странным, но это всего лишь естественное продолжение старой как мир идеи. Будь то ритм, наркотики или аутотренинг – человек любыми способами стремится облегчить невыносимые тяготы жизни»[117].
В конце осени 1939 года Имперское управление здравоохранения отреагировало на ставшую неуправляемой ситуацию. Статс-секретарь Лео Конти, занимавший пост имперского руководителя здравоохранения, пытался, хотя было уже довольно поздно, помешать тому, чтобы «целый народ подпал под влияние ядовитого дурмана»[118]. Он указывал на то, что «последующие негативные реакции ставят крест на благотворном эффекте стимулятора». Ратуя за ужесточение законодательства, в своем обращении к Министерству юстиции он выразил «озабоченность по поводу того, что из-за терпимого отношения к первитину целые группы населения могут утратить дееспособность […]. Тот, кто принимает первитин, чтобы снять усталость, медленно, но верно разрушает свое физическое и психическое здоровье, что в конце концов неизбежно приведет к полному коллапсу».
Он также обратился с призывом, типичным по стилистике для национал-социалистской пропаганды, к своим соратникам в борьбе с наркотиками: «Важность момента требует запретить каждому немецкому мужчине, каждой немецкой женщине предаваться сомнительным удовольствиям. Личный пример отказа от наркотиков сегодня, как никогда прежде, необходим и уместен […]. Сделайте все возможное, чтобы помочь немецким семьям, которым угрожает пристрастие к наркотикам. Тем самым вы повысите внутреннюю стойкость нашего народа»[119].
В ноябре 1939 года он добился, чтобы первитин отпускался «исключительно строго по рецепту»[120], и спустя несколько недель, во время выступления перед членами Национал-социалистского союза германских врачей в Берлинской ратуше, предостерег от «новой большой опасности, заключающейся в сопутствующих явлениях наркотической зависимости»[121]. Однако его слова не были восприняты всерьез, и масштабы употребления первитина продолжали расти. Многие аптекари не соблюдали новое предписание и продавали своим клиентам стимулятор без рецепта. Как и прежде, не составляло никакого труда раздобыть в один день несколько ампул первитина для инъекций или приобрести в аптеке за один раз сотню таблеток[122].
Подобное положение дел существовало и в армии. Военных предписание относительно отпуска первитина по рецептам не касалось никоим образом. Но Конти не собирался сдаваться. На фоне реальной войны началась настоящая война из-за наркотиков, когда имперский руководитель здравоохранения предложил командованию вермахта высказать свое мнение относительно «употребления, злоупотребления и возможного вреда», поскольку он заметил, что «наши молодые солдаты ходят с осунувшимися, серыми лицами и вообще выглядят чрезвычайно плохо». Но Имперское управление здравоохранения Конти являлось гражданским ведомством, и военным не могло понравиться подобное вмешательство в их дела: «Вермахт не может отказаться от использования лекарства, которое повышает работоспособность и снимает усталость», – сухо и недвусмысленно возразил санитарный инспектор сухопутных войск Вальдман[123].
17 февраля 1940 года, в тот самый день, когда Конти направил свой письменный протест руководству Санитарного управления сухопутных войск, в Имперской канцелярии произошла встреча, чреватая роковыми последствиями, – между Гитлером, генералом фон Манштейном и свежеиспеченным командиром танковой дивизии Эрвином Роммелем. По привычке держа руки в карманах, фон Манштейн изложил во всех деталях свой рискованный план наступления, о котором не желало слышать верховное командование. Гитлер, имевший привычку постоянно перебивать своих генералов, словно завороженный слушал рассказ фон Манштейна о том, как тот намеревался прорваться через почти непроходимые горы, чтобы застигнуть французов и англичан врасплох[124]. Хотя Гитлер терпеть не мог генерала за неприкрытое высокомерие, проявляемое им, когда речь шла о вопросах военной стратегии – «Несомненно, умнейшая голова, наделенная большим оперативным талантом, но я ему не доверяю»[125], – план внезапного нападения на Союзников произвел на него огромное впечатление. Для успеха его реализации решающее значение имела быстрота, смелость замысла, а не просто техническое превосходство. Неожиданно оказалось, что сравнительная слабость Германии в материально-техническом плане не является препятствием для наступления. Гитлер, не колеблясь, схватился за эту спасительную соломинку: «Фюрер дал согласие на осуществление этого плана. Спустя некоторое время были получены новые, окончательные директивы по стратегическому сосредоточению и развертыванию войск», – с гордостью завершает фон Манштейн описание этого разговора[126].
Тем не менее в осуществимости прорыва через Арденны сомнения оставались. Слишком легко танковые части могли застрять в этой непроходимой местности, и противнику, пусть и не располагавшему на данном направлении значительными силами, не составило бы особого труда задержать их, подтянуть подкрепления с севера и юга и взять немцев в клещи. «Удар серпом» имел шансы на успех только в том случае, если бы танковые колонны двигались днем и ночью, без перерыва – и, главное, без сна. Гитлер отмел все сомнения в сторону. Разумеется, железная воля немецкого солдата позволит ему сохранять боеспособность постоянно – и днем, и ночью, – если обстановка того требует. Именно так и было в Первую мировую войну в окопах Фландрии, где он служил вестовым.
В действительности немецким солдатам отнюдь не было нужды перенапрягать свою «железную волю». А первитин на что? В Верховном командовании вермахта лихорадочно изучали новые директивы, готовясь к наступлению. Планировала свои действия и санитарная служба, и в процессе этой работы там вспомнили о тестах, проводившихся в Военно-медицинской академии. 13 апреля 1940 года, за три недели до начала наступления, санитарный инспектор сухопутных войск Вальдман представил главнокомандующему сухопутными войсками генерал-полковнику фон Браухичу доклад на тему «Проблема первитина. Распоряжение о разрешении умеренного использования в случаях крайней необходимости»[127]. Ранке несколько раз ездил на Бендлерштрассе. Он должен был как можно быстрее представить в Генеральный штаб доклад и, кроме того, составить инструкцию-вкладыш по применению первитина – специально для вермахта[128].
15 апреля Ранке получил письмо от начальника санитарной службы танковой группы «Клейст», которая должна была осуществить прорыв через Арденны. Ее военнослужащие усердно употребляли наркотики: «Судя по всему, первитин пригоден для использования в качестве стимулятора, который устраняет симптомы усталости при больших физических и умственных нагрузках прежде всего у работников умственного труда и солдат […], к чьим способностям к восприятию и концентрации внимания, а также умственным способностям предъявляются особенно высокие требования, и снижает потребность в сне. Исследования проводились отчасти во время польской кампании, отчасти во время учений на солдатах, и, кроме того, многие офицеры санитарной службы и армейские офицеры ставили эксперименты на себе»[129]. Вне всякого сомнения, начался обратный отсчет, и Ранке настоятельно попросил у фирмы «Теммлер» незамедлительного увеличения производства первитина. Двумя днями позже, 17 апреля 1940 года, в вермахте увидел свет документ, не имевший аналогов в мировой военной истории.
Так называемое «Распоряжение относительно стимуляторов» было распространено среди тысяч военных врачей, начальников корпусных санитарных служб, старших офицеров санитарной службы и офицеров санитарной службы войск СС. Первый его абзац звучал сухо и деловито: «Опыт Польской кампании показал, что в определенных обстоятельствах военный успех самым решающим образом зависит от способности измотанных в боях войск преодолевать усталость. Преодоление сонливости в особых случаях имеет большее значение, нежели возможность избежать потерь, если сонливость ставит под удар военный успех. Для преодоления сонливости […] в нашем распоряжении имеется стимулятор. Первитин был включен в планы санитарного снабжения армии»[130].
Автором текста документа был Ранке, а подписал его главнокомандующий сухопутными войсками Браухич. Устанавливалась следующая дозировка: 1 таблетка в день, в ночное время также «в качестве профилактики 2 таблетки, принимаемые одна за другой через короткий интервал времени, и в случае необходимости еще 1–2 таблетки через 3–4 часа». В исключительных случаях «воздержание от сна может составлять свыше 24 часов» – было ли наступление исключительным случаем? В качестве возможного побочного эффекта в распоряжении назывался «рост агрессивности». Как следовало это воспринимать – в качестве предостережения или же поощрения? Далее распоряжение гласило: «При правильной дозировке самочувствие заметно улучшается, страх перед боевыми действиями и тяжелой работой исчезает, а острота восприятия – как это происходит под воздействием алкоголя – не снижается»[131].
Таким образом, германский вермахт стал первой армией в мире, которая в массовом порядке подсела на синтетический наркотик. И ответственность за это лежала на военном физиологе Ранке, который сам был уже зависим от первитина.
Новые времена

На фабрике «Теммлер» трудились десятки работниц в белых халатах, которые сидели возле круглых, похожих на торты машин. Стальные шиберы выталкивали на непрерывно двигавшиеся ленты конвейеров тысячи готовых таблеток, где они неожиданно начинали подпрыгивать и танцевать. Женские пальчики в светлых перчатках двигались, словно усики пчел, скользя по этому белоснежному великолепию, сортируя таблетки: плохие – в мусорные корзины, хорошие – в коробки с имперским орлом. Все работали сверхурочно, ибо из Военно-медицинской академии требовали: продукция должна быть поставлена заказчику как можно скорее.
Ежедневно производилось 833 000 таблеток, поскольку заказ вермахта был впечатляющим: 35 миллионов штук[132].Генриху Бёллю больше не нужно было просить своих родителей прислать ему первитин.
Время – это война

Быстрота – залог успеха. Необходимо постоянно застигать противника врасплох.
Из приказа о наступлении по танковой группе «Клейст»[133]
Светящиеся фосфорные полосы на стволе невысокого дуба указывали на недавно проложенную через кусты тропинку, которая вела к неприметному пригорку среди леса. На нем высился деревянный барак, едва ли шире разведенных в стороны рук. Внутри стояли простой стол и единственный плетеный стул. На стене висел барельеф с изображением типичного фламандского пейзажа, контрастировавшего с видневшимися за окном холмами Эйфеля[134], за которыми простирались Арденны. Имперский фотограф Гоффман, старый приятель Морелля, занял позицию возле дома и словно одержимый щелкал своей камерой.
Ставка фюрера «Фельзеннест», неподалеку от крошечной деревушки Родерт с фахверковыми домами, в окрестностях городка Бад-Мюнстерэйфель, 10 мая 1940 года, 7 часов утра: генерал-майор Йодль доложил о готовности к наступлению. На севере Бельгии немецкие парашютисты, вылетевшие из района Кёльна, захватили стратегически важный форт Эбен-Эмаэль. Однако это был лишь отвлекающий маневр, призванный убедить Союзников в том, что главный удар немцы наносят именно здесь. В действительности основные силы вермахта были сосредоточены совсем в другом месте – намного южнее, вблизи границы с Люксембургом. Там стоял непрекращающийся рокот двигателей и лязг гусениц. Танки занимали исходные позиции. Вперед выдвинулся средний командирский танк генерала Гудериана, выделявшийся среди других своими круглыми антеннами. Настрой в войсках был пока еще отнюдь не воинственным. «Над боевыми порядками повисла тягостная тишина, чтобы не сказать царило глубокое уныние», – сообщал один офицер[135].
О том, какая неуверенность, какое смятение наблюдались среди агрессоров, свидетельствует тот факт, что немецкое наступление, которое так долго и тщательно готовилось, в первое утро едва не забуксовало – возник гигантский затор. Вместо того чтобы быстро двинуться вперед и использовать фактор внезапности, на который и делалась главная ставка, немцы устроили настоящий транспортный коллапс. И это еще на своей территории. Причина была весьма характерной: гужевые повозки пехотных частей запрудили все более или менее широкие дороги, необходимые для проезда техники, и движение застопорилось. Вплотную друг к другу, бампер к бамперу, неподвижно стояли машины танковой группы «Клейст» – крупнейшего механизированного соединения, когда-либо ранее существовавшего в военной истории, включавшего в свой состав 41 140 единиц техники, в том числе 1222 танка. Стальная лавина застряла, растянувшись более чем на 250 километров – до самого Рейна. Это была рекордная по длине пробка в истории Европы – таковой она остается и по сей день. Союзники могли без труда уничтожить с воздуха беспомощно застывшую на месте вражескую армаду, которая лежала бы перед пилотами их бомбардировщиков как на ладони, и тем самым пресечь немецкую операцию в зародыше. Но французы и англичане не ожидали наступления противника через это непроходимое игольное ушко, вследствие чего столь чудовищное скопление техники осталось незамеченным для их разведки, и они не смогли извлечь пользу из состояния хаоса, в котором оказался вермахт.
Причина такой сумятицы заключалась в том, что в Верховном командовании все еще не верили в успех танкового удара, и поэтому танковым колоннам было выделено слишком мало дорог. Ни о каком «блицкриге» не могло быть и речи. Никто не понимал суть этой концепции – кроме нескольких генералов, и прежде всего Гудериана. Последний отчаянно пытался по радио заставить пехотные части создать коридоры для прохода техники. Но пехотинцы рассматривали танкистов в качестве соперников и хотели сами осуществить прорыв, как делали это прежде. Грузовики, гужевые повозки, солдаты, многие из которых несли на плече карабины, которыми воевали еще их отцы во время Первой мировой войны, продолжали закупоривать дороги. И все же, когда танки после бесконечных маневров из стороны в сторону сумели выбраться из этого запутанного лабиринта и со всей возможной скоростью помчались через узкие долины по извилистым серпантинам, дабы компенсировать потери времени, они показали, на что способны. До самого Ла-Манша их уже ничто не могло остановить. Почти ничто.
«Не мелочиться»[136]

Возможно, Франция погибла еще в 1940 году. Спустя 11 дней после начала боевых действий мы потерпели поражение от немцев. От этого унижения страна не оправилась до сих пор.
Фредерик Бегбедер[137]
«Задача, поставленная перед немецкими войсками, чрезвычайно трудна, – записал начальник Генерального штаба сухопутных войск генерал Гальдер в своем дневнике. – На данной местности (Маас) и при существующем соотношении сил – особенно в артиллерии – она может остаться невыполненной […]. Мы должны прибегнуть к чрезвычайному средству, пусть это и сопряжено с определенным риском»[138]. Таким чрезвычайным средством являлся метамфетамин, и солдаты крайне нуждались в нем, ибо генерал Гальдер приказал: «Я требую от вас, чтобы вы не спали по меньшей мере три дня и три ночи, если возникнет такая необходимость»[139]. И такая необходимость возникла, поскольку именно спустя этот срок танковые колонны достигли французского пограничного города Седан и форсировали пограничную реку Маас. Немцы оказались в Северной Франции раньше, чем основные силы французской армии, которые все еще находились в Северной Бельгии, двигаясь на юг от линии Мажино.
Снабжение вермахта было налажено хорошо. Квартирмейстеры заказывали пилюли вовремя. Так, в распоряжении служившего в штабе 1-й танковой дивизии капитана графа фон Кильмансегга (который в 60-е годы был главнокомандующим артиллерией сухопутных войск НАТО в Центральной Европе) имелось 20 000 штук[140]. В ночь с 10 на 11 мая тысячи солдат приняли их, достав из-за отворота пилотки[141] или получив у офицеров санитарной службы.
Спустя 20 минут они начали действовать. Нервные клетки мозга принялись испускать нейротрансмиттеры. Допамин и норадреналин моментально обострили восприятие и привели организм в состояние полной боевой готовности. Занимался рассвет. Никто не спал. Гигантская гидра вермахта неудержимо двинулась в направлении Бельгии. Депрессия и разочарование первых часов уступили место другим, куда более приятным чувствам. Началось то, чему впоследствии почти никто не смог найти объяснение. По коже головы побежал жутковатый морозец, внутри жар сменялся холодом. Стальная гроза, как во время Первой мировой войны, отсутствовала, зато разразилась химическая гроза, сопровождавшаяся призрачными молниями, уровень активности достиг предела. Водители вели танки, радисты отправляли донесения, работая на своих аппаратах для кодирования, напоминавших футуристические пишущие машинки, снайперы в черных брюках и темно-серых рубашках сидели на корточках, прильнув к оптическому прицелу, готовые открыть огонь. Никаких пауз больше не было – в мозгу бушевала непрерывная химическая буря, организм вырабатывал большое количество питательных веществ, много сахара, дабы производительность машины была на высшем уровне, и ее поршни двигались как можно быстрее. Кровяное давление повысилось в среднем на 25 процентов, сердце гулко колотилось в груди.
Утром произошло первое сражение. Возле маленькой приграничной деревушки Мартеланж в нескольких бункерах, расположившихся на высоте, заняли оборону бельгийские солдаты. Перед ними лежал склон холма – несколько сотен метров открытого пространства: неприступная позиция, фронтальная атака которой представлялась настоящим самоубийством. Однако именно это и предприняли немецкие пехотинцы, находившиеся под воздействием стимулятора. Они быстро пересекли зону поражения. Бельгийцы, ошеломленные этим бесстрашным натиском, сочли за лучшее отступить. Вместо того чтобы закрепиться на занятых позициях, как это обычно происходило в военной истории, пришедшие в состояние крайнего возбуждения атакующие стали преследовать отходящего противника и в конце концов обратили его в бегство. Такое поведение на поле боя было весьма симптоматичным.
Спустя три дня командир дивизии доложил о выходе на французскую границу. Немцы уже видели перед собой Седан. Многие из них не сомкнули глаз с начала наступления. Но им все еще нужно было спешить: на 16:00 был намечен артиллерийский обстрел одновременно с воздушным налетом. Когда раздались первые залпы, над французскими позициями появилась армада бомбардировщиков люфтваффе, которые, зайдя над целью, срывались в отвесное пике с включенной сиреной, так называемой «иерихонской трубой», издававшей душераздирающие звуки, и выходили из него перед самой землей, после чего следовали взрывы. От ударной волны в окнах домов приграничного города дребезжали стекла, сотрясались стены. Заряд за зарядом, вспыхивал метамфетамин в мозгу, высвобождались нейротрансмиттеры, которые затем проникали в складки синапса, взрывались и изливали свой взрывчатый груз: содрогались нервные пути, вспыхивали промежутки между нейронами, все гудело и жужжало. Между тем оборонявшиеся сидели в своих бункерах, трясясь от страха. Вой сирен пикирующих бомбардировщиков разрывал им барабанные перепонки и приводил их в ужас[142].
В течение нескольких часов через Маас переправились 60 тысяч солдат, 22 тысячи автомобилей, 850 танков: «Все в пыли, усталые и веселые, мы испытывали удивительное чувство, невероятный душевный подъем», – сообщал один из участников этих событий[143]. Упоенные неведомым доселе восторгом, немцы заняли французский приграничный город. «Боевой пыл не угасает, что препятствует рыцарскому отношению к врагу», – значится в официальном докладе Верховного командования вермахта[144]. Этим боевым пылом немецкие солдаты были обязаны прежде всего первитину, тогда как во время Первой мировой войны мотивацией главным образом служили националистические мотивы.
Резервы французских войск опоздали на несколько часов, которые оказались решающими, и в их рядах разразилась роковая паника. Немцы уже форсировали Маас, дамба была разрушена. Вплоть до своей капитуляции французы не поспевали за развитием событий. Они действовали очень медленно, немцы постоянно застигали их врасплох и всегда опережали. Им так ни разу и не удалось перехватить инициативу. В одном из докладов Верховного командования вермахта сообщалось: «При появлении наших танков французы, должно быть, приходят в такое смятение, что оказываются не в состоянии организовать достаточно сильную оборону»[145].
Об «умственном поражении» говорит французский историк Марк Блох, который в мае-июне 1940 года участвовал в боях с немцами: «Наши солдаты позволили столь легко себя победить потому, что мы отставали в своем мышлении». Потому что в головах у французов не было такой же радужной картины окружающей действительности, навеянной искусственной эйфорией. «Немцы заполнили всю местность, стреляли, разъезжали на танках, – так описывает Блох хаос, созданный наступавшими войсками. – Они полагались на активность и непредвиденность, а мы – на неподвижность и традиционность. На протяжении всей кампании немцы не изменяли своей ужасной привычке внезапно появляться там, где их не должно было быть. Они не придерживались каких-либо правил […]. Это означало, что наша слабость, которую едва ли стоит отрицать, заключается главным образом в привитом нашему сознанию слишком медленном ритме мышления»[146].
Потери французов от бомбардировки в Седане в первый день боев выглядели не особенно впечатляющими – 57 человек. Куда более впечатляющим был психологический эффект от разрушительных действий словно сорвавшихся с цепи немцев. И результат этой кампании целиком и полностью определялся в области психологии. В отчете одного французского исследования в качестве причины стремительности форсирования немцами Мааса и отсутствия организованной обороны со стороны французов называется «феномен коллективной галлюцинации»[147].
Время – это метамфетамин

Блицкриг управлялся метамфетамином. Если не сказать, что в основе блицкрига был амфетамин.
Доктор Петер Штайнкамп, историк медицины[148]
Что касается боевых действий, преимущества употребления стимуляторов налицо: война происходит в пространстве и времени; быстрота имеет решающее значение. Исключение составляет только Первая мировая война с ее незначительными территориальными захватами, осуществленными за четыре года кровопролитных боев. Выведи, к примеру, Наполеон свои войска на поле битвы при Ватерлоо двумя часами раньше, ее исход был бы иным.
В докладе Верховного командования вермахта об амфетаминовом прорыве Гудериана говорится следующее: «Быстро приняв решение, генерал в одиночку на своем „Гелендвагене“ покинул южный берег Мааса, на максимальной скорости помчался в направлении Доншри и ехал без остановок до тех пор, пока у него не кончился бензин»[149]. Реальность отнюдь не столь безобидна, как можно было бы предположить, читая эти строки. Речь идет о завоевательной войне, повлекшей за собой многие тысячи жертв, которая послужила образцом для последующих кампаний[150], поскольку она велась совершенно новыми, невиданными доселе способами. Гудериан – в сопровождении своего серого пинчера и со знаменитым биноклем на шее – говорил о чуде, но в действительности именно он в те дни – и главное, в те ночи – изобрел блицкриг. Менее чем за 100 часов немцы завоевали территорию, превышавшую по площади ту, что им удалось завоевать больше чем за четыре года Первой мировой войны. При планировании операции танковой группе «Клейст», которая подчинялась Гудериану, была предоставлена определенная оперативная свобода, дабы он мог быстро продвигаться вперед. Но у него было распоряжение, согласно которому, как только его танки остановятся, он должен был присоединиться к основным силам. Это было разумное решение: танкистами Клейста могло овладеть тщеславие, и они не захотели бы ни останавливаться, ни к чему-либо присоединяться, а лишь стремились бы все дальше и дальше вперед, подобно острию копья.
В Седане Гудериан пересел в бронеавтомобиль, оборудованный радиосвязью. Он перемещался в сопровождении ординарцев на мотоциклах с колясками и пользовался почти полной автономией. В его задачу входило закрепиться на занятых позициях и создать плацдарм, как это описывается в учебниках по военному искусству – не более того. Однако после захвата Седана Гудериан двинулся дальше, презрев в пылу боя строгий приказ остаться в городе. Прикрытие флангов? С флангов ему никто не угрожал. Сейчас речь шла о том, чтобы продвинуться вперед быстрее всех, чтобы никто не обошел его на повороте. Снабжение? Все необходимое имелось у него в достаточном количестве: боеприпасы, горючее и первитин, которым его снабжал Главный санитарный парк – огромная аптека вермахта[151].
Даже спустя четыре дня после начала немецкого наступления Союзники все еще не могли прийти в себя. Им никак не удавалось остановить агрессора, который, действуя совершенно нестандартно, стремился всеми силами лишь к одной цели – как можно быстрее выйти к побережью Атлантики и окружить основные силы противника. Достижение этой цели обеспечивалось своего рода ситуативным планированием, в котором метамфетамину отводилась центральная роль.
«Мы продвигались так быстро, как только могут двигаться колонны. Генерал через своих людей контролировал ход событий и следил за тем, чтобы все происходило плавно, без помех. В тот день было пройдено огромное расстояние. К генералу привели двух пленных французских офицеров, служивших в части, которая спешила на помощь своим войскам, попавшим под удар. „О, немцы двигаются очень быстро – trés, trés vite“. Столь неожиданно попав в плен, они пребывали в полной растерянности и не могли понять, откуда мы могли взяться […]. Мы шли дальше, на Монкорне. Танки и автомобили двигались с максимально возможной скоростью. Генерал лично указывал направление движения. Все происходило с невероятной быстротой»[152]. Так говорится в докладе о действиях Гудериана. И далее: «Когда наша колонна приблизилась к площади, из стоявших на ней автомобилей вылезли французы. Никто не обращал на них внимания. Генерал остановился у церкви и вместе со своим адъютантом принялся регулировать движение. Одна дивизия направо, другая налево. Все спешили, словно это были гонки»[153].
В эти изнурительные майские дни 1940 года блицкриг набрал обороты и стал самостоятельным явлением. Разорвав все путы, преодолев все границы, он воплотил в себе сущность Современной Войны. И отныне с этим понятием были неразрывно связаны наркотики.
Кристаллический лис

Эрвин Роммель, впоследствии ставший одним из известнейших немецких генералов, не был экспертом в области танковой войны. Он начинал свою службу в пехоте. Однако именно отсутствие знаний, касающихся возможностей стальных монстров, помогло этому швабу во время кампании во Франции прорваться дальше всех. Он вел свою 7-ю танковую дивизию, руководствуясь интуицией, словно штурмовую группу, не дожидаясь, пока саперы наведут временные мосты, переправляя многотонные машины через французские реки на паромах, – и у него все получалось. Уинстон Черчилль, назначенный премьер-министром Британии в день начала немецкого вторжения, явно ошибался – что происходило с ним довольно редко, – когда утешал своего французского коллегу премьер-министра Рейно: «Как показывает опыт, любое наступление рано или поздно заканчивается […]. Через пять-шесть дней они неизбежно остановятся из-за отсутствия снабжения, и тогда появится возможность для контрнаступления»[154].
Тем не менее Роммель не остановился. Он рвался и рвался вперед, пользуясь в полной мере, как и Гудериан, отлаженной системой немецкой логистики – непредсказуемый, неконтролируемый, неудержимый. В Ставке фюрера он вызывал восхищение: «Хотелось бы оказаться на переднем крае, подобно генералу Роммелю. Он отчаянный смельчак – постоянно находится в боевой машине № 1 своей дивизии!»[155] Даже его непосредственный начальник генерал Гот перестал посылать ему письменные приказы, ибо, когда такой приказ поступал к нему на командный пункт, Роммель уже давно находился за всеми возможными горами и радиосвязь с ним отсутствовала. Он не чувствовал опасности, не обращал на нее внимания – типичный симптом употребления больших доз метамфетамина. И среди ночи он рвался вперед, с ходу атаковал даже хорошо укрепленные позиции, палил из всех стволов, словно берсеркер, постоянно застигая противника врасплох. Французы приходили в отчаяние перед лицом этого словно спущенного с поводка монстра, который с поразительной скоростью сокрушал, один за другим, их оборонительные рубежи. Что им было делать? У них отсутствовали какие-либо указания относительно того, что следует предпринимать в подобных ситуациях, поскольку во время военных учений они не прорабатывались.
Вот весьма характерный для того периода войны случай: Роммель, которому сверху давно уже перестали присылать приказы, мчался 17 мая 1940 года по шоссе от Сольр-ле-Шато, расположенного на севере Франции, в направлении Авена. Волею судеб именно там разбили лагерь 5-я пехотная и 1-я танковая дивизии, а также отдельные части 18-й пехотной дивизии французской армии. Не колеблясь ни секунды, генерал-майор обрушился на них, сметая все на своем пути, поливая все вокруг огнем, и продвинулся еще на 100 километров с несколькими сотнями машин и танков с окровавленными гусеницами, оставляя за собой убитых и раненых в придорожных канавах. Воодушевленный успехом, он стоял на командирском танке между двумя офицерами своего штаба в сдвинутой на затылок фуражке[156].
Блицкриг, во время которого немцы не имели права спать, перешел все границы. Семена будущей оргии насилия были посеяны. Казалось, этих солдат ничто и никто не в состоянии остановить. Национал-социалистская пропаганда начала превозносить их, называя лучшими в мире, и метамфетамин, придававший своим потребителям высокомерие, поддерживал эту сильно завышенную оценку. В Германии заговорили о «непобедимом вермахте». Однако Даладье, военный министр Франции, не желал признавать этого, когда кричал в телефонную трубку в Елисейском дворце во время разговора с главнокомандующим французской армией Гамеленом, который уже 15 мая в 20:30 признал свое поражение: «Нет! То, что вы говорите, просто невозможно! Вы наверняка ошибаетесь! Это просто невозможно!»[157] Боши уже приблизились к Парижу на расстояние 130 километров, а у французов не было резервов, которые могли бы защитить их столицу. Все произошло слишком быстро. «Следует понимать так, что французская армия разбита?» Даладье бессильно опустился на стул. Его лицо окаменело. «Я был словно оглушен, – писал Черчилль в своих мемуарах. – Признаюсь, это был один из самых больших сюрпризов в моей жизни»[158].
Всего за несколько дней немцы выиграли войну в Европе. Во всяком случае, почти выиграли.
И все же Гитлер ничего не смыслит в блицкриге

В данный момент это выглядит как величайшая военная катастрофа в истории.
Генерал Эдмунд Айронсайд, начальник британского Генерального штаба, о положении Союзников на 17 мая 1940 года[159]
Поистине безрадостный день. Фюрер страшно нервничает. Он напуган собственным успехом, не желает рисковать и хочет остановить нас.
Франц Гальдер, начальник Генерального штаба сухопутных войск, 17 мая 1940 года
Он буйствует и кричит, что операция находится на грани провала и что нам грозит поражение.
Гальдер, днем позже[160]
Столь стремительное развитие событий явилось неожиданностью и для генералов германского Генштаба. Они трудились день и ночь, принимая по телефону доклады с разных участков фронта и внося коррективы в оперативные планы. В полдень и вечером генерал-майор Йодль в ставке фюрера «Фельзеннест» докладывал оперативную сводку о положении дел на фронте. Неугомонный, нетерпеливый, страдавший бессонницей Гитлер вскакивал среди ночи с кровати, выходил из своего бункера с железобетонными стенами толщиной полтора метра и, ориентируясь по светящимся фосфорным полоскам, брел через темную дубовую рощу к деревянному бараку, где адъютант Йодля уже отметил на карте новую, передвинувшуюся еще дальше на запад линию фронта. Гитлер садился на плетеный стул и дремал до утра. Лишь дрожание нижней челюсти выдавало его внутреннее возбуждение и, непонятно почему, плохое настроение.
Дело было в том, что фюрер не руководил этой кампанией, а только пытался подгонять действовавших самостоятельно танковых генералов. Хотя действовали они более чем успешно, диктатор не мог перенести, что у него, как ему казалось, вырвали из рук бразды правления. Была ли это вообще «его» война? Не перехватили ли у него инициативу военачальники, которые так долго возражали против наступления, а теперь наступали быстрее, чем предусматривали планы, разработанные в деревянном бараке? Страх Гитлера перед профессиональными военными, которые были гораздо образованнее его, простого ефрейтора, проявился теперь в полной мере. Ему мерещились проблемы там, где их не было, и он упрекал генералов в том, что они, опьяненные победами, оголяют фланги. А что, если союзники ударят из Бельгии и с юга по чрезмерно растянутым боевым порядкам, прорвут их и возьмут основные силы немецкой армии в кольцо? Однако в силу хаоса и сумбура в рядах противника такая угроза отсутствовала. Но Гитлер не желал смотреть в лицо реальности и руководствовался собственными страхами, в основе которых лежал тлевший в глубине души комплекс неполноценности.
Так, весной 1940 года в лесу Эйфеля утративший уверенность в себе Верховный главнокомандующий совершил роковую ошибку, приняв решение остудить набравший большие обороты, подогревавшийся стимуляторами немецкий мозг. Ему очень хотелось отстранить командование армией от руководства этой войной, но он пока не знал, как это сделать. Все должны были видеть, кто в действительности всем управляет. Гитлер был твердо убежден в том, что физическая выносливость позволяет гениальному человеку, каковым он себя считал, одержать победу над противником. Когда у всех сдадут нервы, он, и только он, сохранит твердость. Физически он ощущал себя сильным, как боевой конь, и верил, что способен помериться силами со всем миром. Так что тогда для него командование его собственной армией?!
Даже личный врач Гитлера, как это ни парадоксально, воспринимал в те дни поразительные успехи вермахта как личное поражение. Он был готов к тому, что его профессиональные услуги могут понадобиться в любой момент. Своей жене он писал: «Пару дней назад я спросил фюрера, не жалуется ли он на что-нибудь. Фюрер ответил отрицательно. Он действительно чувствует себя отлично. Выглядит свежим и бодрым. Врачу здесь почти нечего делать»[161]. Будучи штатским, Морелль на командном пункте, где все было подчинено строгому распорядку, держался особняком. Этот толстяк вечно путался у всех под ногами. Из-за его внешнего вида, из-за его роли при фюрере многие инстинктивно испытывали к нему отвращение. Не помогло ему и то, что он пошил себе причудливую полувоенную униформу с золотыми посохами Эскулапа в серо-зеленых петлицах, дабы не выглядеть белой вороной. Его нелепый вид вызывал у генералов лишь язвительные усмешки. Когда Морелль, чтобы произвести впечатление, надел на свой черный ремень эсэсовскую пряжку, кто-то из военных недовольно заметил, что он не является членом СС, и ему пришлось ее снять. Придя в отчаяние, он выбрал вместо нее несколько опереточную золотую пряжку. Морелль с завистью смотрел на своего конкурента, лейб-хирурга Гитлера, который носил настоящую форму вермахта: «С сегодняшнего дня доктор Брандт носит погоны подполковника (сухопутных войск)»[162]. Он тоже хотел получить офицерское звание, но все его просьбы остались без ответа. Даже Гитлер не поддержал его. Да, он ценил своего личного врача, но не мог позволить кому-либо, тем более не имевшему постов в партии, вермахте или какой-либо другой массовой организации, так просто манипулировать собой или злоупотреблять близостью к нему для разного рода интриг. Все решения должен был принимать он, и только он – фюрер.
В то время как германские танки утюжили врага, Морелля, пребывавшего в изоляции в «Фельзеннесте», преследовали мучительные экзистенциальные страхи. Другие персонажи из окружения Гитлера, такие, как фотограф Гоффман, извлекали немалую выгоду из успехов Третьего рейха. Внутри правящей клики сложилась своего рода современная версия шайки рыцарей-разбойников. Что же касается Морелля, он получал ежемесячный оклад в 3000 рейхсмарок за медицинское обслуживание Гитлера и его адъютантов. «Поскольку все остальные господа пользуются меньшей свободой, я постоянно сижу один […]. Если бы не фюрер, я был бы рад оказаться дома. Мне уже 54 года», – писал он в письме своей жене и сожалел о том, что его виллу на «Шваненвердере» можно содержать только при наличии высоких доходов, и, стало быть, я должен либо больше зарабатывать на медицинском поприще (что скажется на моей работоспособности), либо посвятить себя фармакологии[163]. Фармакологией он в конце концов и займется, и результаты его деятельности окажутся впечатляющими не только для его пациентов.
«Стоп-приказ» под Дюнкерком – фармакологическая интерпретация

Через пару дней мы потеряем практически всех наших обученных солдат – нас может спасти только чудо.
Генерал Эдмунд Айронсайд, начальник британского Генерального штаба[164]
Во вторник 20 мая 1940 года на аэродроме ставки «Фельзеннест» приземлился самолет связи, который доставил только что отснятый выпуск «Вохеншау», подготовленный под личным контролем Геббельса. Гитлер пешком спустился по склону холма в деревню, к пивной «Хак». Расположившись в дальней комнате, он трижды просмотрел ролики, продиктовал свои пожелания относительно поправок, принял в ванной душ и распорядился доставить себя обратно на командный пункт[165]. В тот же день в Берлин была отправлена депеша, а в четверг утром засветились экраны всех кинотеатров на Курфюрстендамм. Разумеется, о стимуляторе в этом выпуске «Вохеншау» от 22 мая 1940 года не было сказано ни слова. Речь шла о «немецком мече, который пишет сегодня новую страницу истории» и о «непобедимом арийском боевом духе»[166].
Тем временем Гудериан захватил Абвиль, важный портовый город на берегу Ла-Манша. Все французские, британские и бельгийские войска, находившиеся к северу от «удара серпом», оказались отрезанными от частей, располагавшихся южнее, и единственной возможностью спасения для них оставался Дюнкерк – порт на атлантическом побережье. Гудериан опять опередил противника и достиг этого города спустя пять дней. Ему понадобилось бы всего несколько часов для того, чтобы блокировать Дюнкерк, в результате чего около миллиона солдат союзных войск попали бы в котел. Они находились в доброй сотне километров от порта, ведя бои с частями 6-й и 18-й немецких армий, и теперь им грозила смертельная опасность с тыла. До крушения Британской империи оставалось не более десяти дней.
В это время в «Фельзеннесте» гостил Геринг. Вследствие ранения в живот, полученного при марше к мюнхенскому Фельдхерренхалле в 1923 году, во время «Пивного путча», второй человек в государстве на протяжении многих лет страдал тяжелой зависимостью от морфина[167]. Прежде чем покинуть свою спальню, Боров, как его называли за глаза, достал из светло-коричневого футляра оленьей кожи шприц с золотым кольцом, привычным движением засучил рукав своей зеленой шелковой ночной рубашки, перевязал руку, сощурил глаза, чтобы рассмотреть нужное место, и сделал себе укол. Спустя несколько секунд морфин начал оказывать свое воздействие, и огромная рубиновая брошь на его груди начала переливаться так красиво, как ее мог видеть только рейхсмаршал. Блестевшие глаза Геринга расширились, зрачки, напротив, сузились, и их взгляд сделался колючим. Мир лежал у его ног – как он мог быть другим? В его затуманенном морфином, блаженном сознании созрела мысль: нельзя ни в коем случае отдавать славную победу над Союзниками этим надменным армейским полководцам. Он опасался, что в противном случае немецкие генералы завоевали бы в глазах народа большое уважение, а это означало бы прямую угрозу его положению, как и положению Гитлера. Кроме того, с военной точки зрения имело смысл подключить к операции люфтваффе, которые могли уничтожить силы противника с воздуха. Немецким танковым частям нужно будет только немного отойти назад, чтобы не оказаться в зоне поражения. Геринг самодовольно кивнул, гордясь тем, что ему в голову пришла столь гениальная идея. Сменив остроносые комнатные туфли на черные сапоги с подкладкой из овечьей шерсти, он побрел в лес, чувствуя, как вызванная морфином эйфория усиливается.
Когда они сидели под цветущими кленами за столом, на котором стояли тарелки с овсяным супом и мюсли рядом с чашками с яблочным чаем, Гитлер с радостью ухватился за идею своего заместителя. Эти два старых боевых товарища слепо доверяли друг другу. Пока что. Между ними существовала незримая связь. Гитлер чувствовал, что они с Боровом находятся на одной волне – в отличие от сидевших на первитине генералов. В мировоззренческом плане «национал-социалистские люфтваффе» он ставил выше «прусской военщины». Фюрер согласился с предложением рейхсмаршала еще и потому, что увидел в нем возможность продемонстрировать Верховному командованию вермахта, что значит «фюрер-принцип», что ему с некоторых пор не терпелось сделать. Еще в первой половине дня он вылетел в Шарлевиль, где находился штаб группы армий «А». Без четверти час оттуда в войска поступил приказ, по поводу которого до сих пор ломают голову военные историки. Это был пресловутый «стоп-приказ» об остановке немецкого наступления под Дюнкерком, логика которого не поддается пониманию.
Когда англичане увидели, что немецкие танки неожиданно остановились, они не могли поверить в свое счастье. Войска Союзников поспешили в направлении Дюнкерка, и тут же началась беспрецедентная по масштабам операция по эвакуации. В течение короткого промежутка времени к берегу в районе Дюнкерка причалили десять тысяч судов. Это была весьма пестрая армада: эсминцы и другие корабли Королевского ВМФ, баркасы, пароходы, конфискованные частные яхты, баржи с Темзы. По импровизированным мостам из грузовиков, поверх которых были положены доски, солдаты войск Союзников поднялись на спасительные суда.
Гудериану оставалось лишь наблюдать в бинокль за тем, как в портовый город тянутся нескончаемые колонны британских и французских солдат. Двигаться вперед ему запрещал приказ, хотя план Геринга, который хотел добиться победы путем воздушных бомбардировок, так и не был осуществлен. Неожиданно у люфтваффе обнаружились слабые места – как в материальной, так и в стратегической сфере. Одурманенный морфием рейхсмаршал явно переоценил свои возможности. Хотя его «Штуки»[168] пикировали на британские суда, небо было затянуто облаками, что существенно ограничивало видимость. Кроме того, базы Королевских ВВС находились значительно ближе к Дюнкерку. Неожиданно появившиеся «Спитфайеры» быстро завоевали господство в воздухе. Прибывший в «Фельзеннест» главнокомандующий сухопутными войсками фон Браухич находился на грани нервного срыва. Он настоятельно просил Гитлера позволить ему нанести противнику последний удар и победоносно завершить кампанию. Но диктатор был непреклонен. Ему хотелось показать военным, что именно он руководит этой войной – он, и никто иной.
Таким образом, 340 тысяч британских, французских и бельгийских солдат были спасены. В последнюю секунду Союзники избежали полного поражения. Позже фон Манштейн, автор идеи «удара серпом», назвал это «напрасной победой».
Когда 4 июня в 9:40 Гудериан после десяти дней непонятной ему задержки вошел наконец в Дюнкерк, он обнаружил там огромное количество брошенной англичанами техники: 63 тысячи автомобилей, 22 тысячи мотоциклов, 475 танков, 2400 орудий, горы боеприпасов и ручного огнестрельного оружия, а также 80 тысяч французских солдат, для которых не нашлось места на английских судах. И закопченные руины разбомбленного города, который, казалось, насмехался над ним. Англичане выскользнули из западни, которая вот-вот должна была захлопнуться.
Битва за Фландрию завершилась, первый этап плана «Гельб» был осуществлен. Вопреки появившимся впоследствии версиям, эта операция вовсе не задумывалась как блицкриг – с самого начала и до самого конца. После прорыва под Седаном благодаря массовому употреблению немцами первитина она приобрела собственную динамику, которую мог погасить только Гитлер, которого пугало столь стремительное развитие событий. Невзирая на это, он приписал победу исключительно своим собственным качествам. Фюрер считал все свои решения безошибочными – несмотря на чреватый тяжелыми последствиями «стоп-приказ», – и его окружение, трепетавшее перед ним, с готовностью подыгрывало ему в этом. В германской прессе кампания на Западе преподносилась как «самое удивительное событие военной истории всех времен. Порой возможным становится то, что прежде, не без оснований, считалось невозможным»[169]. Начальник Верховного командования вермахта Вильгельм Кейтель после этой «величайшей военной победы всех времен»[170] назвал Гитлера «величайшим полководцем всех времен», впрочем, впоследствии, когда серьезные ошибки показали его несостоятельность как военачальника, Гитлера стали иронично называть сокращенно Грёфац[171].
Драгдилер вермахта

Я приказал вам не спать в течение 48 часов, а вы продержались 17 дней.
Берлин, 6 июня 1940 года. Из иссиня-черных грозовых туч низвергались потоки дождя, барабаня по кузовам автомобилей, автобусов и пролеток, оставляя блестящие капли на плащах, зонтах, фуражках и шляпах. Из громкоговорителя сверкавшей новизной автомобильной радиоустановки «Телефункен» Т-655 доносился дребезжащий, проникнутый воодушевлением голос диктора, сообщавшего о том, что немецкие войска стоят перед Парижем. Водитель черного «Хорьха» переключил радио. Салон служебного автомобиля заполнили звуки песни «Я такой, какой есть» в исполнении Арне Хюльферса и его оркестра, в то время как на улице, в покрытых рябью дождя лужах отражался светло-зелеными неоновыми буквами рекламный слоган: «Персил» всегда «Персил».
В 22:52 поезд, отправившийся от платформы Ангальтского вокзала, унес на запад доктора Ранке. Он отправился на фронт, чтобы изучить потребление военными первитина и привезти запас стимулятора. В его военном дневнике, хранящемся в Военном архиве во Фрайбурге, беспристрастно, без каких-либо прикрас, описаны события второй фазы кампании, в ходе которой были оккупированы внутренние области Франции – в соответствии с планом «Рот». Зачастую он пишет рублеными фразами, его описания несколько сумбурны, в них много сокращений. И постоянно присутствует метамфетамин: «14.6.40, пятница, 9 часов: Совещание. Представление. Согласно сообщению Вейса, он принимает самостоятельно по 2 таблетки через день, находит его действие чудесным, чувствует себя после этого бодрым, не испытывает ни малейшей усталости, никакого снижения умственной работоспособности. Отвечал он на мои вопросы прямо и недвусмысленно»[173].
Ранке совершил тур по Франции, преодолев свыше 4000 километров и изъездив страну вдоль и поперек – морское побережье, горы, города, – и всюду допинг играл чрезвычайно важную роль. Весьма примечательно то, что в своей поездке он сопровождал изобретателей блицкрига Гудериана и Роммеля. Ранке постоянно оказывался там, где потреблялось больше всего метамфетамина, где все ходили под кайфом и нуждались в нем – ибо он имел при себе большое количество наркотиков и с готовностью раздавал их: «16.6.40, воскресенье: Незадолго до запланированного отъезда, около 10 часов появился мой автомобиль с водителем Хольтом, который ночью нас не нашел. Ура. Упаковки с 40 000 таблеток первитина. В 11 часов поехали в XIV армейский корпус, первая шоколадка (я за рулем), на рыночной площади Лорма 1 чашка кофе, дальше до Монтсоша. За весь день я съел одну коробку печенья»[174].
Во время своей разведывательной миссии Ранке часто пользовался фотокамерой. Как ни странно, зачастую он снимал спящих: солдаты, растянувшиеся в траве рядом с «Кюбельвагеном»; водители, дремлющие за рулем; офицеры, клюющие носом, сидя в седлах; гауптфельдфебель, полулежащий в шезлонге. Казалось, эти фотографии свидетельствовали о том, что Морфей, главный враг Ранке, до сих пор не побежден и должен, как и прежде, находиться в фокусе внимания или в окуляре прицела. И, разумеется, единственным оружием в борьбе с ним являлся первитин.
Внешний враг был повержен: когда в середине июня немцы вошли в Париж, французская армия почти не оказала сопротивления. В те дни Франция являла собой печальное зрелище: «Руины, остовы автомобилей, трупы лошадей на городских площадях, окруженных почерневшими деревьями, сожженные дома. На путях отступления англичане и французы оставляли беспорядочную свалку военной техники – танки, орудия, грузовики. Дороги были запружены беженцами, навьюченными скудными пожитками и передвигавшимися по большей части на велосипедах»[175].
Начальник Ранке, санитарный инспектор сухопутных войск Вальдман, тоже путешествовал в те дни по зоне боевых действий и превозносил первитин, хотя и не упоминал его название: «Линия Мажино прорвана. Невероятная скорость продвижения – 60–80 километров в день! Снабжение, повышение работоспособности, эвакуация в тыл – все намного лучше, чем в 1918 году»[176]. В этой войне немецкие войска не буксовали, а двигались вперед с беспрецедентной скоростью. Роммель, который старался обходить последние оборонительные позиции французов и зачастую продвигался по полям, преодолев 17 июня 1940 года 240 километров, установил своего рода «военный мировой рекорд». Начальник Оперативного штаба люфтваффе отмечал: «Темпы продвижения на марше просто потрясают»[177].
В середине июня Гудериан достиг швейцарской границы в районе Понтарлье. Полмиллиона французских солдат, стоявших на линии Мажино, тоже попали в окружение. Победа Германского рейха над своим соседом стала окончательной. Только Гитлер все еще не понимал, почему все произошло так быстро: «Ваше сообщение основывается на ошибке, – телеграфировал он своему генералу. – Вы, очевидно, имеете в виду Понтайе-сюр-Саон». Гудериану пришлось разъяснить ему: «Никакой ошибки. Я нахожусь в Понтарлье на швейцарской границе»[178]. Насколько быстро протекало наступление, наглядно свидетельствует сообщение одного немецкого военного репортера, выдержанное в типичном для того времени стиле: «Непрерывно катятся вперед танки, артиллерийские и зенитные орудия, колонны грузовиков с провиантом и боеприпасами. Даже по ночам мы пробираемся на ощупь. Все забыли о сне. Плитка шоколада заменяет обед. Только вперед! Мы проехали 300 километров, преодолев часть пути по полям, лугам и пашням. Что это означает, могут сказать только те, кто сидит за рулем. В самом деле, в последние дни наши водители совершили невозможное. Мы продвигались с такой скоростью, что французское население не успевало разбегаться. „Вы, немцы, мчитесь, словно вихрь, – сказал нам один француз. – Несколько дней назад вы были еще в Кале, а сегодня уже находитесь на юге Франции“. Ему не оставалось ничего иного, кроме как качать головой»[179].
Обед немецким солдатам заменял не только шоколад, как писала «Берлинер Лёкаль-Анцайгер», но и маленькие круглые таблетки фирмы «Теммлер», ибо они, помимо всего прочего, притупляли чувство голода. Сопровождая Гудериана, Ранке преодолел за три дня свыше 500 километров, и однажды, из разговора с офицером санитарной службы танковой группы, узнал, что водители принимали от двух до пяти таблеток первитина в день. Хотя германская пропаганда преподносила молниеносную победу над Союзниками как доказательство превосходства национал-социалистского боевого духа, это не соответствовало действительности. Военный дневник Ранке ясно свидетельствует о том, что дело было вовсе не в боевом духе, а в химии: «Обер-штабс-арцт Круммахер имеет опыт использования первитина. Он представил меня полковнику Штокхаузену […]. Сообщение о подполковнике Кречмаре, который был подробно опрошен после того, как стал настоятельно просить первитин […]. В начале кампании у него имелась трубочка с 30 таблетками, и он принимал до 6 таблеток в день»[180].
О Кречмаре, который исполнял обязанности квартирмейстера танковой группы «Клейст» и отвечал за ее снабжение, Ранке писал, что тот «благодаря первитину неоднократно приходил в состояние, в котором работал, не испытывая усталости. Кроме того, Кречмар говорил, что первитин поднимал ему настроение и что под его воздействием он успешно справлялся с трудной работой, требовавшей большой концентрации внимания».
А еще – и это главное – были «офицеры Генерального штаба […], которые знали, ценили и просили у меня первитин». Со старшим офицером санитарной службы Роммеля оберст-арцтом Баумейстером Ранке провел «обстоятельную, приятную беседу о первитине и науке». Даже эсэсовцы, кичившиеся своей боеспособностью, не отказывались от стимулятора: «Отъезд в 10 часов по маршруту следования 10-й танковой дивизии. При этом эсэсовцам, показавшим высокий уровень дисциплины, несмотря на длительный марш, военный врач выдал 2000 таблеток первитина».
Однако при употреблении этого фармакологического средства в больших количествах отмечались и побочные эффекты негативного характера. Впрочем, Ранке не принимал их к сведению – или просто умалчивал о них в своих записях. У офицеров старшего возраста – кому было за сорок – возникали проблемы с сердцем. Один полковник из 12-й танковой дивизии, о котором было известно, что он «принимал много первитина», умер во время купания в Атлантике от сердечного приступа[181]. Такой же случай произошел с одним капитаном, у которого после употребления первитина во время вечеринки в мужской компании случился инфаркт. Один генерал-лейтенант еще во время боев жаловался на усталость и поэтому принял первитин, после чего, вопреки совету врача, отправился в боевые порядки. Там он упал в обморок. Один подполковник из 1-го запасного танкового батальона, который во время боевых действий «на протяжении четырех недель принимал ежедневно 2 раза по 2 таблетки первитина»[182], жаловался на боли в сердце и утверждал, что «до того, как он начал употреблять первитин, система кровообращения у него была в порядке». Он так писал об организованном массовом употреблении допинга: «Первитин официально поставлялся перед началом наступления и раздавался офицерам, вплоть до командиров рот, для собственного употребления и для дальнейшей раздачи подчиненным – с указанием, что эти таблетки отгоняют сон, что их следует обязательно принимать во время боевых действий. Был отдан недвусмысленный приказ танкистам принимать первитин».
О еще одном штабном офицере было известно, что на протяжении полутора месяцев, в течение 33 дней боев, он ежедневно принимал по четыре таблетки первитина. После этого он был признан непригодным к службе из-за «красной гипертонии»[183]. Стали известны случаи развития зависимости. Все больше людей испытывали побочные эффекты употребления стимулятора – апатию и депрессию. Как только действие наркотика слабело, ими овладевало беспокойство и их самочувствие ухудшалось. Чем дольше люди употребляли метамфетамин, тем меньше в их мозге высвобождалось допамина и серотонина, тем хуже становилось самочувствие и тем больше стимулятора они принимали. В этой дьявольской спирали и формировалась зависимость.
Все это ускользнуло от внимания Ранке в соответствии с девизом «Война есть война, а метамфетамин есть метамфетамин». Считавшийся в своем институте при Военно-медицинской академии неподкупным ученым, он приукрасил нарисованную им для Берлина картину результатов изучения потребления стимулятора. При этом вскрылся его собственный, личный дефект: он знал первитин, как никто другой в армии, и сознавал таившиеся в нем опасности, но, попав в зависимость от него, преуменьшал его побочные негативные эффекты. Классический случай наркозависимого дилера. Злоупотребление стимулятором со стороны Ранке сильно повлияло на судьбы очень многих солдат и гражданских лиц.
Война и витамины

В то время как в Германии царила атмосфера победной эйфории, Морелль вспомнил о своей роли первопроходца в области использования витаминов и задумался над производством и сбытом на территории Европы комбинированного препарата под названием «витамультин». Разработанная им стратегия маркетинга была проста: достаточно было уговорить великих полководцев – своих пациентов – объявить себя приверженцами данного продукта, после чего за ними наверняка последуют все остальные. Дабы повысить тонус у Гитлера, Морелль поручил гамбургской фирме «Нордмарк», 50 процентами акций которой он владел, изготовить так называемый нобель-витамультин. Он предназначался для одного человека, и его упаковка из золотой бумаги была снабжена штемпелем SF – Sonderanfertigung Führer[184]. Содержимое упаковки выглядело не столь гламурно. Это были плитки из смеси порошка из плодов шиповника, сушеных лимонов, дрожжевого экстракта, обезжиренного молока и рафинированного сахара[185].
Хотя Гитлер не испытывал недостатка в витаминах, поскольку питался почти исключительно овощами и фруктами, он ухватился за новый препарат, словно это были яблоки из сада Гесперид. В конце концов, никакого вреда дополнительные витамины принести не могли. С каждым днем он поедал все больше и больше плиток, и Морелль распорядился организовать поблизости от Имперской канцелярии аптеку «Ангел», нечто вроде придворной аптеки, в которой «должно постоянно наличествовать примерно 500-1000 упаковок нобель-витамультина […]. Запас необходимо непрерывно пополнять»[186]. Рецепт он держал под замком, и аптекарь, в соответствии с его приказом, должен был вручать эксклюзивный продукт либо ему лично, либо слуге Гитлера.
Затем последовал второй шаг маркетинговой стратегии Морелля. Верхушке командования вермахта предприимчивый лейб-медик предложил препарат, упакованный уже не в золотую, а в серебряную бумагу со штемпелем SRK – Sonderanfertigung Reichskanzlei[187]. Очень скоро высшие офицеры начали расхватывать вполне сносные на вкус сласти и демонстративно есть их во время совещаний. Довольный Морелль писал из Ставки фюрера своей жене: «Витамультин пользуется здесь большой популярностью. Все господа выражают восторг и рекомендуют его членам своих семей»[188].
Этот успех заложил основу для крупных контрактов с общественными и политическими организациями Третьего рейха. Бесстыдно пользуясь своим положением, Морелль добился от Германского трудового фронта огромного заказа – 260 миллионов плиток витамультина, а затем еще больше – 390 миллионов! В общей сложности Германский трудовой фронт получил около миллиарда упаковок витамультина. Его широкое использование должно было привести к повышению производительности труда рабочих оборонной промышленности, а также укрепить их сопротивляемость инфекционным заболеваниям. Не оставил своим вниманием доктор и СС. Сначала они получили от него «в дар» 100 000 плиток витамультина. На него должны были подсесть горные стрелки в Норвегии. В личной беседе с рейхсфюрером СС Гиммлером Морелль так обосновал целесообразность использования витамультина в Скандинавии: витамин С помогает лучше видеть в темноте, а там часто бывает темно[189]. Похоже, эсэсовцы остались довольны результатом, поскольку в итоге они заказали еще много сотен миллионов плиток. Продукт даже получил собственный бренд – СС-витамультин[190].
Под прицел меркантильного доктора попали и солдаты наземных частей: «Может быть, сухопутным войскам следует подать еще одну заявку на витамультин?» – писал он в письме[191]. Однако здесь лейб-медик натолкнулся на гранитную скалу в лице Отто Ранке, главного драгдилера вермахта. На военного физиолога, давно привыкшего к более радикальным средствам, витаминный препарат не произвел ни малейшего впечатления, и он воспрепятствовал включению витамультина в солдатский рацион.
Тем не менее дела с продажей витамультина шли в гору и без сухопутных войск. Даже отказ люфтваффе от сотрудничества с ним не смутил Морелля. Он воспринял это как личное оскорбление и начал плести интриги против генерал-обер-штабс-арцта доктора Хиппке, начальника санитарной службы люфтваффе: «Под надуманным предлогом господин генерал-обер-штабс-арцт доктор Хиппке пытается дезавуировать ценный препарат и распространяет письмо дискредитирующего меня содержания, – обратился Морелль к начальнику Хиппке, имперскому министру авиации Герингу. – Я не могу мириться с подобным поведением на службе. Если бы это произошло в частной жизни, я подал бы жалобу, и поэтому прошу Вас, уважаемый рейхсмаршал, вынести справедливое решение по данному вопросу. С глубоким уважением к вам, господин рейхсмаршал. Хайль Гитлер»[192]. Геринг отреагировал на это обращение, и Хиппке пришлось уйти в отставку. Это был триумф личного врача Гитлера. Так началась карьера предпринимателя от фармакологии, развернувшего свою деятельность по всему европейскому континенту.
Эйфория в небесах

После своего фиаско под Дюнкерком Толстяк – еще одно прозвище Геринга, которое он получил из-за своей тучности, – попытался вновь предстать в образе лучезарного сверхчеловека, каким он себя воображал в навеянном морфином дурмане. Был разработан план «Морской лев», предусматривавший высадку немецких войск на побережье Англии. Чтобы осуществить чрезвычайно рискованную операцию по переправе сотен тысяч немецких солдат через Ла-Манш, необходимо было предварительно завоевать господство в воздухе, дабы защитить их от ударов британской авиации. Для Геринга это был хороший шанс произвести впечатление на Гитлера, подтвердить свои властные полномочия и оправдать свой роскошный образ жизни[193].
Для того чтобы с помощью авиаударов поставить Великобританию на колени, нужно было сначала разбомбить объекты инфраструктуры Королевских ВВС – аэродромы, ангары, взлетно-посадочные полосы, а также уничтожить их самолеты на земле. Началась «Битва за Британию». Однако после того, как 25 августа 1940 года англичане совершили ночной налет на районы Берлина Кройцберг и Веддинг, стратегию дальнейших действий пришлось пересмотреть. Гитлер приказал 4 сентября подвергнуть бомбардировке Лондон, считая, что это деморализующе подействует на его жителей. С военной точки зрения это решение нельзя расценивать иначе как серьезную ошибку, поскольку аэродромы остались целыми и англичане получили время для укрепления своей обороны.
Бомбы начали падать на британскую столицу и другие города Англии. До конца 1940 года погибло свыше 40 000 мирных жителей. Это были первые акции устрашения Второй мировой войны. Тем не менее жители острова продолжали, насупившись, повторять: «London can take it» («Лондон выдержит это»)[194]. Ответ Королевских ВВС был решительным. В английском небе было сбито множество немецких самолетов, и, кроме того, англичане наносили удары возмездия по городам Германии. Война набирала обороты. В скором времени дневные авианалеты для люфтваффе становятся слишком опасными. Один летчик бомбардировочной авиации так описывает сложившуюся ситуацию: «Зачастую мы взлетали поздно вечером, в 10–11 часов, в 1 или 2 часа ночи были над Лондоном или каким-то другим английским городом, и, естественно, к этому времени на нас наваливалась усталость. Заметив это – а допускать такое было нельзя ни в коем случае, – мы принимали одну-две таблетки первитина, и все снова было в порядке […]. Я совершил очень много ночных вылетов. Командир должен вести своих людей в бой. И в качестве профилактического средства и я принимал первитин. Представьте себе командира, который во время боя испытывает усталость. Это совершенно неприемлемо […]. Мы не отказывались от первитина, хотя, возможно, он вреден для здоровья. Какое это имеет значение, если человек и без того готов в любой момент к смерти!»[195]
Поистине все судьбы в единую слиты. Какие-либо статистические данные об употреблении первитина в люфтваффе отсутствуют, как отсутствуют и любые доказательства историографического масштаба относительно массового употребления летчиками векамина, если не считать сделанного Ранке заказа на 35 миллионов доз – совместно для сухопутных войск и люфтваффе.
Факт остается фактом: войну выигрывает тот, кто в конце концов завоевывает господство в воздухе. А для этого требуются необходимые материалы – сталь и человеческая плоть. И то и другое должно функционировать безупречно – и дольше соответствующих материалов противника. Если «Мессершмитты» уступали по тактико-техническим параметрам «Спитфайерам» – в том, что касалось стимуляторов, люфтваффе превосходили Королевские ВВС. У первитина было много прозвищ, указывавших на его применение: «летная соль», «Штука» или «Геринг-пилюли». Один командир авиаэскадры сообщал из зоны боевых действий в районе Средиземного моря: «В моем наколенном кармане в целлофановом пакете хранятся пять или шесть молочно-белых таблеток размером с шоколадный батончик. Это первитин, таблетки от усталости – как сказал доктор Шперлинг. Я открываю карман и вынимаю сначала две, затем три таблетки, приподнимаю кислородную маску, засовываю их в рот и начинаю жевать. Они ужасно горькие на вкус и напоминают мел, но запить мне их нечем»[196].
Спустя некоторое время таблетки начинают действовать: «Двигатель работает ритмично и негромко. У меня ясное сознание, я бодр, удары сердца отдаются в ушах. Небо неожиданно оказывается ярким, глаза слепит резкий свет. Я едва переношу его и вынужден прикрывать глаза рукой. Двигатель гудит ровно, без перебоев – кажется, будто он где-то далеко. В кабине почти тихо. Все представляется несущественным и абстрактным. Я начинаю грезить. Возникает впечатление, будто я лечу над своим самолетом».
После приземления окружающая действительность показалась пилоту совершенно чуждым миром: «Я точно следовал заданным курсом, несмотря на охватившее меня вследствие эйфории равнодушие и состояние невесомости. Приземлившись, я нашел аэродром в состоянии полного оцепенения. Неподвижность и безмолвие, ни единой души, среди воронок от бомб высятся развалины ангаров. При заруливании на место стоянки самолетов эскадры лопается правая шина шасси – вероятно, я переехал осколок бомбы. Встретившись в тот день с доктором Шперлингом, я спросил у него между прочим, что за „дрянь“ этот первитин и не лучше ли было бы предупреждать пилотов о его действии. Узнав, что я принял сразу три таблетки, он едва не лишился чувств и строго-настрого запретил мне до конца дня даже притрагиваться к самолету».
Итак, немецкие пилоты тоже накачивали себя стимуляторами, но это не помогло им компенсировать техническое преимущество Королевских ВВС. «Битва за Британию» была ими проиграна, и это стало первым поражением Германии во Второй мировой войне. Гитлер был вынужден отменить операцию «Морской лев» – вторжение на Британские острова – и искать другое место для приложения своих сил.
Этот новый провал Геринга не имел для него никаких последствий. Как и прежде, он занимал огромное здание из серого камня на Вильгельмштрассе, где размещалось Имперское министерство авиации. Над ним реяло красно-бело-черное знамя со свастикой в центре, которое, казалось, колыхалось само по себе, словно недвусмысленно намекая на то, что даже ветер, даже небеса подчиняются власти рейхсмаршала. Тем не менее тот, кто проходил через массивные ворота из кованого железа и пересекал внутренний двор, обрамленный высокой железной решеткой, вступал в царство хаоса, разнузданного злоупотребления алкоголем и наркотиками, интриг и безалаберности. Это вызывает удивление только на первый взгляд. Состояние дел в замке Геринга с его тремя тысячами комнат (сегодня это здание занимает Федеральное министерство финансов) было весьма симптоматично для национал-социалистского режима, утратившего связь с политической реальностью и ступившего на ложный путь.
Один офицер так описывает явление рейхсмаршала своим подчиненным: «Мы с трудом сдерживали улыбки. На нем была желтая безрукавка из оленей кожи на меху, одетая поверх похожей на блузку белой шелковой рубахи с широкими рукавами. Это облачение дополняли шаровары, какие носили ландскнехты, подпоясанные широким кожаным ремнем с золотыми клепками, на котором висел короткий кельтский меч. На ногах у него были шелковые чулки и золотисто-желтые сафьяновые сандалии»[197].
Помимо всего прочего, лицо могущественного рейхсминистра несло на себе следы косметики, а ногти были покрыты красным лаком. Зачастую во время совещаний, когда уровень содержания опиатов в крови Геринга снижался, он, почувствовав себя не в своей тарелке, покидал зал, не говоря ни слова, и возвращался спустя пару минут – заметно посвежевший и повеселевший. Вот что свидетельствует один генерал об этой удивительной перемене: «Геринг выглядел совершенно другим человеком, словно он заново родился. В его голубых глазах сверкали искорки. Разница между первой и второй частями совещания была просто поразительной. Для меня было очевидно, что он принимал какое-то стимулирующее средство»[198].
Частые случаи бегства Геринга от реальности отнюдь не шли на пользу его подчиненным. Свой высокий пост он занял не столько за свои деловые качества, сколько в силу харизматичности[199]. Критику в адрес одного из своих ближайших сотрудников Бруно Лёрнера, которого он сам называл своим самым скверным генералом, Геринг отмел в сторону одной репликой: «Мне нужен человек, с которым я могу выпить вечером бутылку красного вина»[200]. Подобными же мотивами он руководствовался, назначая Эрнста Удета генерал-люфтцойгмейстером, то есть на один из важнейших постов в Имперском министерстве авиации. Правда, после француза Рене Фонка Удет был самым успешным среди оставшихся в живых летчиков-истребителей Первой мировой войны и пользовался в Германии огромной популярностью. И все же этот талантливый летчик и бонвиван был гораздо уместнее на съемочной площадке у Лени Рифеншталь, нежели за письменным столом в министерском кабинете. Впрочем, для Геринга это не имело никакого значения и наглядно свидетельствовало о том, каким образом этот человек, подверженный постоянным перепадам настроения, руководил министерством, в котором понятия «служебный контроль» просто не существовало.
На совещаниях имперский министр авиации и его генерал-люфтцойгмейстер с большим удовольствием предавались воспоминаниям о старых добрых временах, когда они в годы Первой мировой войны под бодрящим воздействием кокаина[201] вместе вели воздушные бои. Об актуальных проблемах вооружений, сложном процессе разработки новых типов самолетов и тому подобных вопросах они говорили менее охотно. В своей речи по случаю вступления в новую должность Удет, страдавший в тот момент от тяжелого похмелья, честно признался, с хмурым выражением лица, что от него не следует ожидать слишком большого объема административной работы. Проблема заключалась лишь в том, что ему порой подчинялись одновременно до 24 ведомств, в работе которых очень часто возникала неописуемая неразбериха. Удет, известный тем, что в любое время дня угощал посетителей коньяком и употреблял большое количество метамфетамина, чтобы сбалансировать действие алкоголя, слыл, даже в столь неэффективном министерстве, абсолютно неэффективным руководителем.
Вполне возможно, Геринг намекал на Удета, когда однажды заметил: «Есть отделы, о существовании которых вы не имеете понятия, но в какой-то момент они внезапно появляются, и внезапно происходит свинство […]. И внезапно выясняется: уже несколько лет существует отдел, а о нем никто не знает. В самом деле, такое пару раз случалось. Есть люди, которых уже трижды вышвыривали, а они появлялись вновь, в другом отделе, и занимали более высокие должности»[202].
В течение рабочего дня Удет занимался преимущественно тем, что рисовал карикатуры – довольно часто на самого себя. Каждый раз, когда случалась возможность улизнуть из министерства, он в компании друзей – поскольку не выносил одиночества – отправлялся домой, где у него имелся бар с трофеями, привезенными из зарубежных поездок. А вообще, он предпочел бы бездельничать на какой-нибудь пасторальной мельнице и вертеть в руках предметы искусства. Для авиации времени у него не оставалось. Удет надрывался под бременем своих постоянно разраставшихся служебных обязанностей. В течение 1941 года он в огромных количествах употреблял первитин, дабы поддерживать себя в работоспособном состоянии. Удет олицетворял собой высокомерие, гордыню и спесь немецких высших офицеров, которые слишком много на себя взяли и давно потеряли связь с реальностью. «Министерство пришло в упадок именно из-за Удета, – заявит впоследствии Гитлер. – Его деятельность стала самой большой бессмыслицей в истории люфтваффе»[203]. Такое заявление что-нибудь да значит.
В самой известной и популярной немецкой театральной пьесе послевоенного периода «Генерал дьявола» драматург Карл Цукмайер вывел своего друга Эрнста Удета в трагическом образе благородного, беспечного летчика-генерала Харраса, изрядно польстив ему при этом. А Курд Юргенс сыграл его роль в одноименном фильме с пафосом и блеском, создав образ, не имевший ничего общего с отнюдь не блестящей, весьма неприглядной действительностью. Удет не годится в герои. В лучшем случае о нем можно было бы сказать, что ущерб системе, вследствие своей некомпетентности и как алкогольной, так и наркотической зависимости, он причинил неумышленно. Таким образом, он не более чем шут, исторический курьез, недоразумение, с какими обычно не желают иметь дело историки[204].
17 ноября 1941 года Германское информационное бюро сообщило: «Генерал-люфтцойгмейстер генерал-полковник Удет во время испытания нового вооружения стал жертвой серьезного несчастного случая и скончался от полученных травм по дороге в госпиталь. Фюрер распорядился организовать трагически погибшему при исполнении своих служебных обязанностей офицеру государственные похороны»[205]. В действительности Удет пустил себе пулю в висок на своей служебной вилле на Шталлупёнер-аллее в Вестенде, престижном районе Берлина. В одно мгновение тысяча технических и организационных проблем люфтваффе свалились на плечи его боевого друга Геринга, которому Удет, перед тем как уйти из своей затуманенной дурманом жизни, оставил прощальное приветствие, нацарапанное на лежавшем у изголовья его смертного ложа листке бумаги: «Железный, ты покинул меня».
Самоубийство явно переоценивавшего себя Удета предвосхитило гибель Третьего рейха. Когда во время государственных похорон Геринг, с каменным, после приема очередной дозы морфина, лицом шел за гробом, а потом нес всякий вздор о «величайшем герое в германской истории», вермахт уже застрял в России. Могилу Удета и сегодня можно увидеть на Кладбище инвалидов, за зданием Военно-медицинской академии, всего в нескольких шагах от того места, где Отто Ранке испытывал первитин для вермахта[206].
Корм для заграницы

13 сентября 1940 года в миланской Corriere della Sera («Вечерний курьер») появилось сообщение об изобретенной немцами «таблетке храбрости», которая первоначально использовалась только в медицинских целях, а теперь используется еще и в военных. Хотя по боевой эффективности эта pillola di coraggio[207] уступает сброшенной «Штукой» бомбе, германский Генеральный штаб с ее помощью гарантированно поддерживает боеспособность своих солдат на постоянном уровне.
Для англичан, в массовом порядке употреблявших бензедрин, который, хотя и обладал не столь сильным действием, как первитин, имел меньше побочных эффектов[208], эта статья оказалась настоящей находкой. Оказывается, высокий боевой дух немцев, вызывающий порой такую тревогу, объясняется химией, а вовсе не идеологической мотивацией! Был подготовлен сенсационный материал о раздаче первитина немецким летчикам, из-за чего в высших эшелонах власти в Берлине начались серьезные разногласия.
Имперский руководитель здравоохранения Лео Конти, весьма критично относившийся к первитину, писал санитарному инспектору сухопутных войск: «Я был бы вам признателен, если бы вы могли сообщить мне, в каком объеме выдается первитин военнослужащим люфтваффе и насколько успешны результаты его применения. Мне также хотелось бы узнать вашу точку зрения по этому вопросу. […]. Я никоим образом не могу одобрить использование первитина и не раз указывал на тот вред, который причиняет здоровью это средство. Я уже думал о том, нельзя ли отнести первитин к категории наркотиков и ввести его рецептурный отпуск. Хайль Гитлер!»[209]
Это письмо не произвело особого впечатления на военных. Лишь через месяц вновь назначенный санитарный инспектор сухопутных войск, профессор, доктор Зигфрид Хандлозер, соизволил ответить на него: «Английская пропаганда уже неоднократно утверждала, что своей боеспособностью вермахт обязан исключительно наркотикам. Эти несоответствующие истине сообщения Лондонского радио основываются на том факте, что немецкие танкисты во время боевых действий во Франции употребляли стимуляторы. Фактом является то, что тогда первитин использовался отдельными лицами и в незначительных масштабах»[210]. Это была откровенная ложь, ибо Хандлозер не мог не читать отчет Ранке о Западной кампании, в котором говорилось о том, что для действовавших во Франции частей вермахта было заказано 35 миллионов таблеток.
На этом Конти не успокоился. Он рьяно отстаивал свои идеологические убеждения, согласно которым любые наркотические средства абсолютно чужды арийскому духу. При этом он не признавал реалии основанного на допинге геополитического состязания Второй мировой войны. В качестве жеста отчаяния он заручился поддержкой своего друга-ученого, который опубликовал в Deutschen Ärzteblatt («Германский медицинский вестник») статью под заголовком «Проблема первитина». Впервые излюбленный наркотик немцев подвергся резким нападкам. В статье говорилось о пагубных последствиях его употребления для здоровья, а также о высокой вероятности развития наркотической зависимости в случае злоупотребления им. Используя типичную национал-социалистскую терминологию, ученый требовал «уничтожать это зелье повсюду, где только оно нам встретится», и подчеркивал, что тот, кто приобрел зависимость, является «вырожденцем»[211].
Статья вызвала резонанс в научных кругах, и все чаще стали обсуждаться случаи развития зависимости от первитина – шла ли речь о врачах, которые принимали по несколько доз в день, или о студентах-медиках, которые тоже употребляли много таблеток, а потом несколько дней подряд не могли спать, расчесывая свое тело в кровь из-за воображаемых укусов насекомых[212][213].
Тем временем расход первитина в Германии составлял свыше миллиона доз в месяц[214]. В феврале 1941 года Конти вновь выступил с предостережением, на сей раз во внутреннем циркулярном письме к руководству партии: «С растущей тревогой я слежу за злоупотреблением наркотическими средствами, имеющим место в самых широких кругах населения. […]. Речь идет о непосредственной опасности, угрожающей здоровью и будущему существованию нашего народа»[215].
Наконец имперский руководитель здравоохранения добился своего – или, по крайней мере, ему так казалось. Первитин подпал под действие Опиумного закона, принятого 12 июня 1941 года, согласно которому он официально признавался наркотиком[216]. Но означало ли это ограничение потребления первитина? В действительности это была лишь формальная победа Конти и его идеологически мотивированных сотрудников. Имперский руководитель здравоохранения, некогда одна из наиболее могущественных фигур в национал-социалистском государстве, вел эту борьбу, постепенно теряя влияние, пока вовсе не лишился своего поста. Ибо население все в меньшей степени следовало принципам борьбы с распространением наркотиков, обусловленной соображениями расовой гигиены, поскольку в условиях усиливавшегося голода и ежедневно возраставших тягот войны все больше нуждалось в искусственной поддержке, которую мог обеспечить химический стимулятор. Немцы практически не соблюдали этот строгий запрет. Среди гражданского населения потребление даже росло – ежегодно более чем на полтора миллиона единиц[217]. Таким образом, наркотики вскрыли внутренние противоречия национал-социалистского государства и сыграли важную роль в процессе его саморазрушения. На немецкие желудки и кровеносные сосуды обрушились сотни миллионов доз.
Что касается потребления первитина в армии, дата его запрета была выбрана крайне неудачно, поскольку через десять дней началось немецкое вторжение на территорию Советского Союза, а солдаты уже давно привыкли к стимулятору. Тем временем Верховное командование вермахта совместно с Имперским министерством вооружений и боеприпасов, под эгидой Геринга, даже объявили первитин «средством, имеющим решающее значение для ведения войны»[218]. От ограничений не осталось и следа. В действительности с лета 1941 года за все возможные рамки начало выходить не только потребление наркотиков.
 

+++

Тор4People
Регистрация
30 Ноя 2016
Сообщения
663
Часть III
Гитлер под кайфом – «Пациент А» и его личный врач
(1941–1944)

Работа врача, как в мирное, так и в военное время – если война ведется по правилам, – это всегда в буквальном смысле осуществление руководящей роли […]. Доверительные отношения между врачом и пациентом должны строиться таким образом, чтобы врач всегда и при любых обстоятельствах чувствовал, что он стоит над пациентом […]. Быть врачом означает быть более сильным из двоих.
Из записи, сделанной со слов Тео Морелля[219]
Историки, посвятившие себя изучению личности Гитлера, долгие годы бьются над разгадкой тайны диктатора, величайшего из преступников и психопатов всех времен, воплощения зла в образе человека – как бы ни пытались заретушировать этот образ затесавшиеся в их ряды мракобесы. И при этом они явно топчутся на месте. Основные события еще десятилетия назад были осмыслены в трудах биографов. Этой теме посвящено великое множество книг, где жизнь диктатора трактуется на любой вкус. Хотя об этом человеке написано и пишется так много, как ни об одном другом в мире, хотя исследование «Психопатография Адольфа Гитлера» породило новую специальность в психиатрии, его тайна так и остается тайной, в то время как сомнительные мифы только множатся.
Может быть, существует таинственный аспект, который исследователи Гитлера, несмотря на разнообразие и разносторонность литературы о нем, упустили из виду? Настоящая книга не претендует на абсолютную точность в описании исторических событий. Я просто вмешиваюсь в процесс, основанный на косвенных доказательствах, о которых уже больше семи десятилетий ломают зубы ученые и который породил груды лжи и ставших знаменитыми фальшивок, вроде опубликованных в журнале «Штерн» мнимых дневников Гитлера. Какие-то источники вообще не вызывают доверия. Эта же книга содержит не разгадку тайны, а лишь интерпретацию известных фактов.
Тот, кто хочет приблизиться к Гитлеру, должен внимательно отнестись к Мореллю, тучному врачу в светло-коричневом габардиновом мундире, который начиная с осени 1941 года – того самого времени, когда работоспособность Гитлера заметно снизилась, чему его биографы не находят достоверного объяснения, – уже больше не являлся комичным второстепенным персонажем, каким его до сих пор изображают историки. В почти 1200-страничной биографии Гитлера, принадлежащей перу Иоахима Феста, лейб-медик упоминается всего семь раз – и впервые только на странице 737. В какие-либо подробности относительно его роли автор не входит. Описание состояния Гитлера – «неподвижность, по всем признакам вызванная воздействием наркотических средств», – остается без объяснения его причин[220]. Говоря о «роковой наркотической зависимости»[221], Фест не касается ее масштабов и последствий, не исследует тот дьявольский круг, тот процесс ухода Гитлера в свой собственный мир, куда имела доступ лишь игла шприца Морелля. Содержащееся в книге Феста, вышедшей в 1973 году, утверждение, будто после этой публикации какие-либо новости о Гитлере исключены, поскольку доказано, что «больше не стоит ждать появления каких-либо материалов, которые могут изменить картину эпохи и образы ее персонажей»[222], судя по всему, преждевременно и безосновательно.
Даже теперь, когда историки пытаются сместить фокус внимания с подробностей биографии Гитлера на общественные процессы, которые обусловили его возвышение и сделали из него того, кем он считался, эти исполненные смысла попытки упираются в вакуум, который необходимо заполнить. Говорить мимоходом о «разноцветных таблетках Морелля»[223], недооценивая их роль, – этого явно недостаточно, и когда британский историк Иен Кершоу, автор еще одной из самых известных биографий Гитлера, утверждает, что «возраставшее количество таблеток и инъекций, назначавшихся ежедневно доктором Мореллем, 90 различных средств за всю войну и 28 различных пилюль ежедневно, не могли задержать разрушение организма»[224], он, вполне возможно, путает причину и следствие.
Немецкий историк доктор Хенрик Эберле имеет на этот счет более определенное мнение. Вместе с ныне покойным берлинским профессором Гансом-Иоахимом Нойманом в своей книге «Был ли болен Гитлер? Окончательное заключение», явившейся результатом кропотливого исследования, он пришел к выводу, что фюрер ни в коей мере не страдал наркотической зависимостью и что Морелль «добросовестно и со всей ответственностью» следил за состоянием его здоровья: «Он соблюдал предписанные максимальные ежедневные дозировки лекарств и крайне редко нарушал их […]. После 1945 года Морелля, должно быть, часто упрекали в том, что он годами неправильно лечил Гитлера и тем самым подорвал его здоровье. Но это не соответствует действительности, о чем, не в последнюю очередь, свидетельствуют педантичные записи за период 1941–1945 годов, сделанные почерком Морелля»[225]. Но так ли это в самом деле? Похоже, личный врач сам опровергает это мнение. В своих записях он приводит следующий разговор с Гитлером: «Мне приходилось постоянно давать Вам в течение коротких промежутков времени большие дозы, доходя до пределов допустимого. Многие коллеги наверняка осудят меня за это, но я обязан взять на себя ответственность, поскольку, если Вас сейчас на долгое время оставлять без поддержки, Германии придет конец»[226].
Какие лекарства принимал диктатор и имеет ли это значение? Существует ли связь между историческими событиями и фармакологией? Годами Морелль педантично отмечал, с помощью каких средств он постоянно поддерживал своего пациента в работоспособном состоянии. Ему приходилось делать это, ибо, случись что-нибудь с Гитлером, он представил бы в гестапо подробный отчет о проводившемся им лечении. Так появилась эта необъятная, единственная в своем роде история болезни, изобилующая массой деталей. Тому, кто захочет расшифровать содержащиеся в ней записи, придется разыскивать ее по частям в различных архивах, так как наследие Морелля было разделено. Одна часть хранится в Федеральном архиве в Кобленце, другая – в Институте современной истории в Мюнхене, третья и наиболее значительная – в столице США.
Выездная сессия: Национальный архив в Вашингтоне

Напоминающее античный храм монументальное здание архива стоит на Пенсильвания-авеню, внутри правительственного квартала столицы державы-победительницы во Второй мировой войне. Белый дом находится в двух шагах, на той же улице. What is past is prologue – «Прошлое – это прелюдия» – выбито на портале здания из белого камня.
Внутри, в светлых залах, где располагаются хранилища, царит порядок. Однако найти нужные документы здесь не так легко – их просто слишком много. Подобно гигантскому пылесосу армия и спецслужбы Соединенных Штатов всосали в себя горы документов поверженного Германского рейха. Ныне они хранятся в Вашингтоне и в филиале Национального архива в Колледж-парке, сравнительно недалеко отсюда, в штате Мэриленд – в самом большом архивном здании в мире. Для того чтобы найти нужные материалы, можно воспользоваться каталогом, компьютером и, главное, услугами женщины-архивариуса, которая способна ввести в поисковик такой сложный немецкий термин, как Reichssiherheitshauptamt (Главное управление имперской безопасности).
Сопровождавший меня Пол Браун не разделял моих надежд на то, что мне удастся найти здесь всё о личном враче Гитлера. В процессе поисков у меня не раз возникало чувство, будто я бросаю плоские камешки параллельно поверхности воды, которые, едва соприкоснувшись с ней, подпрыгивают, продолжая лететь дальше. Полный доступ к информации, полное погружение в нее отсутствовали. Более или менее внимательно просмотреть всю эту гору документов не представлялось возможным. По мнению Брауна, история всегда представляет собой одно и то же: спекуляцию, основывающуюся на разрозненных фактах. Он не верил, что я сумею докопаться до исторической правды.
Ясно было одно: вскоре после окончания войны Тео Морелль стал объектом тщательного изучения со стороны спецслужб США в рамках Nazi War Crimes Disclosure Act – Акта расследования военных преступлений нацистов[227]. Американцы хотели выяснить, какую роль играл личный врач Гитлера: был ли он причастен к очевидному ухудшению состояния здоровья своего пациента, быстро прогрессировавшему с осени 1941 года, или, может быть, даже пытался отравить его. При этом в центре расследования находился вопрос о наркотиках и наркотической зависимости. Так виновен ли лейб-медик в том, что он накачивал Гитлера стимуляторами?
Начиная с лета 1945 года Морелль в течение двух лет подвергался допросам и, по некоторым данным, даже пыткам – якобы ему вырывали ногти, дабы он открыл свою тайну. Но у американских военных ничего не вышло. Секретное досье отражает разочарование следователей, которые свидетельствуют о противоречащих друг другу показаниях Морелля. В Medical Assessment File[228] Морелля значится: «Он общителен, говорит о разных несущественных мелочах, пытается заполнить откровенные пробелы в памяти измышлениями, в результате чего зачастую противоречит сам себе […]. Психическое состояние пациента подвержено резким переменам […]. По всей видимости, профессор Морелль страдает легкой формой экзогенного психоза, причиной которого является его тюремное заключение. Его вменяемость ни в коей мере не ограничена. С другой стороны, достоверность его показаний представляется сомнительной в силу наличия провалов в памяти, которые он пытается заполнить всевозможными выдумками»[229]. Вывод был следующим: Морелль не желает или не может разъяснить суть своей деятельности.
Не смогли прояснить картину и три немецких врача-фармаколога, которые были привлечены в качестве экспертов[230]. Вывод Специального отчета № 53, озаглавленного «Слухи об отравлении Гитлера», гласил, что Морелль не давал своему пациенту ни яд, ни слишком большие количества наркотических средств с целью подорвать его здоровье. Единственными причинами столь удивительной психической и физической деградации Гитлера явились сильный стресс и несбалансированная вегетарианская диета.
Но все же верна ли эта оценка? Может быть, в силу близости событий войны, затуманивающих взгляд, а также недостаточности документальной базы следует относиться к ней, по крайней мере, с осторожностью? Американцы хотели собрать необходимую информацию, чтобы разоблачить бесчисленные мифы, окружавшие фигуру Гитлера[231]. Но, не сумев ничего добиться от Морелля, они потерпели неудачу.
При этом все ответы на их вопросы находились в оставленных ими записях – пусть они были где-то спрятаны и не имели однозначной интерпретации. Наследие Морелля включает в себя исписанные убористым почерком страницы с рецептами, изобилующие загадочными сокращениями карточки, записные книжки с трудночитаемыми текстами, исписанные от обложки до обложки календари-еженедельники, разрозненные листы с записями, огромное количество деловых и личных писем. Заметки повторяются, слегка варьируются, вновь появляются в тетрадях, на конвертах, на визитных карточках.
С августа 1941 по апрель 1945 года лейб-медик пользовал своего пациента ежедневно. Из этих 1349 дней имеются записи о 885. Медикаменты упоминаются 1100 раз, плюс почти 800 инъекций – примерно по одной на те дни, на которые приходятся записи. Частота их упоминания производит впечатление, что Морелль намеренно создавал видимость прозрачности всех своих действий. Ибо он боялся гестапо. Ему было хорошо известно, что жизнь личного врача постоянно находится в опасности.
В результате мы имеем чрезвычайно запутанную историю, ориентироваться в которой сторонним людям чрезвычайно трудно, особенно если они не владеют немецким языком. При всей этой чрезмерной тщательности многие записи носят отрывочный характер, и при внимательном ознакомлении становится очевидным, что некоторые визиты врача остались незарегистрированными. Может быть, Морелль, который в прежние времена хранил свою профессиональную документацию в идеальном порядке, умышленно создав этот хаос и одновременно инсценировав полноту и точность материалов, хотел что-то скрыть? Может быть, он хотел сохранить тайну, неизвестную, кроме него, никому – возможно, даже его пациенту? Что же случилось между Гитлером и его личным врачом, когда в войне произошел роковой для Третьего рейха поворот?
Менталитет бункера

То, что в прошедшем году я чаще бывал в вашей Ставке, дало мне гораздо больше, нежели вы, мой фюрер, можете себе представить. Я приложил все старания, чтобы передать как можно большему числу людей всю полноту той духовной силы, которую вы вдохнули в меня.
Посредством традиционных понятий и моральных категорий осознать суть этого удивительного процесса не представляется возможным.
Перси Эрнст Шрамм[233]
Для того чтобы приблизиться к правде об употреблении Гитлером наркотических средств, нужно представить себе места, где Гитлер проводил бόльшую часть времени в период между летом 1941 года и осенью 1944 года. Поиск следов в Восточной Польше: подобно потерпевшим при посадке аварию бетонным космическим кораблям, высятся в наполненном светом Мазурских лесах руины гигантских бункеров. Они покрылись мхом, а на местами провалившихся крышах растут березы. Плиты изборождены трещинами, в которые вполне может протиснуться человек. Из раскрошившегося бетона торчат стальные прутья арматуры. Всюду расставлены желтые таблички с надписями на польском, немецком и английском: UWAGA!!! ACHTUNG!!! DANGER!!![234] Опасность обрушения. Но это не пугает многочисленных (почти тысяча в день) туристов со всей Европы, в основном молодежь, которые залезают в щели, снимают развалины на видео, делают селфи. Возникает впечатление, будто они что-то там ищут.
Летом 1941 года «Вольфшанце» выглядела совсем иначе. К этому времени крепость неподалеку от восточно-прусского городка Растенбург, окруженная минным полем шириной от 50 до 150 метров, была уже полностью готова к эксплуатации. Ее ядро составляли десять бункеров, задние части которых лежали под двухметровым слоем бетона; там находились спальные места. В передних, менее защищенных помещениях были оборудованы рабочие кабинеты. В центре располагалось огромное казино, напоминавшее уродливый деревенский трактир, где обитатели лагеря принимали пищу. На стене, позади грубого деревянного стола на 20 человек, висело красное полотнище со звездой – трофейное знамя советской воинской части. Гитлер прибыл сюда вечером 23 июня 1941 года, на следующий день после начала вторжения германских войск в пределы Советского Союза. Из «Вольфшанце» он намеревался руководить осуществлением плана «Барбаросса», успешное завершение которого, согласно расчетам, должно было произойти не позже чем через три месяца. Солдаты даже не получили зимнее обмундирование.
Вследствие этой явно завышенной оценки местоположение Ставки для управления войной с Россией было выбрано весьма опрометчиво. Предполагалось, что фюрер не задержится там надолго – точно так же, как было в случае со ставкой «Фельзеннест». Такое опрометчивое самомнение не могло остаться без последствий. Уже в первые дни стало ясно, что более неудачное место, чем этот участок заболоченной земли в окружении озер с застойной водой и трясин, найти в Европе было бы чрезвычайно трудно: дефицит свежего воздуха и света, частые туманы, полчища комаров, пропитанная нефтью почва. Один высокопоставленный чиновник писал своей жене: «Вряд ли существует более мрачное место. Сырой, холодный бункер, в котором мы страшно мерзнем из-за постоянно работающей вентиляционной установки. По этой причине мы плохо спим и просыпаемся утром с головной болью. Постельное белье и форма у нас все время влажные»[235].
«В бункере сыро, атмосфера нездоровая», – отмечал также и Морелль вскоре после своего приезда. Он поселился в разделенном на тесные комнатки бункере № 9. Под потолком непрерывно жужжал вентилятор, который, однако, не приносил свежести, а лишь гонял по помещениям затхлый, сырой воздух. «Держится идеальная температура для роста грибка. Мои сапоги покрылись плесенью, одежда пропитана влагой, дыхание затруднено, хлороз, бункерный психоз»[236].
Гитлера, похоже, все это заботило мало. Пещерная жизнь нравилась ему еще в «Фельзеннест», но только в «Вольфшанце» сбылась его мечта об уединенном убежище, существование в котором всецело подчинено событиям на фронтах. На три последовавших года «Вольфшанце» стала средоточием его деятельности. Над более чем сотней жилых, хозяйственных и административных зданий выросли железобетонные бункеры, были построены аэродром и железнодорожная ветка. Свыше двух тысяч солдат, офицеров и гражданских служащих несли здесь службу. «Вольфшанце» не нравилась никому, кроме шефа, который утверждал, что нигде не чувствует себя так хорошо, как в своем бункере, поскольку там достаточно прохладно, поддерживается постоянная температура и туда закачивается в необходимом количестве свежий воздух. К тому же по распоряжению Морелля в апартаментах Гитлера был установлен кислородный баллон, «чтобы вдыхать и время от времени выпускать кислород. Фюрер очень доволен, можно сказать, воодушевлен»[237].
Искусственная подача кислорода, толстые стены бункера: со стороны казалось, будто Верховный главнокомандующий германских войск, обосновавшийся в своей новой Ставке, находится неподалеку от линии фронта. В действительности никогда он не был так далек от зоны военных действий, как в то время. Эта отнюдь не необычная для диктатора круговая оборона не могла не иметь катастрофических последствий. На протяжении последних нескольких лет мир склонялся перед волей Гитлера и помогал ему добиваться невероятных триумфов, которые неизменно укрепляли его власть над Германией. Но едва столкнувшись с реальным сопротивлением, которое было невозможно отмести в сторону одним движением руки, он еще глубже погрузился в свой иллюзорный мир, зримым воплощением которого являлся железобетонный бункер «Вольфшанце».
Как стало очевидно уже в июле 1941 года, оказывавший ожесточенное сопротивление Советский Союз не собирался уступать претензиям Гитлера на мировое господство, даже потеряв в первые недели войны громадные территории и сотни тысяч красноармейцев. Перед вермахтом открывались все более широкие просторы, и ему противостояли все более многочисленные резервы русских. Гитлеровские войска выигрывали одну битву за другой, быстро продвигались вперед, окружая крупные группировки противника и сея хаос в его рядах, как и было предусмотрено планом «Барбаросса», но Красная армия держалась и словно не обращала внимания на свои неудачи. «Колосс на глиняных ногах», как Гитлер называл Россию, упорно не желал разваливаться. С самого начала борьба с обеих сторон приняла беспощадный характер. Никогда еще немцы не несли столь высокие потери в течение относительно короткого промежутка времени.
Даже допинг, который, как и во время Французской кампании, использовался во время этого молниеносного продвижения – прежде всего офицерами, – не приносил большой пользы. Перед началом военных действий стимулятор выдавался санитарной службой солдатам танковых войск. В течение нескольких месяцев каждая группа армий получила почти 30 миллионов таблеток[238][239]. Тем не менее первитин не принес быстрой победы, и в скором времени расходы на него должны были значительно возрасти, поскольку русские подтягивали из своего необъятного тыла все новые и новые дивизии.
Именно в этот решающий начальный период, в августе 1941 года, Гитлер заболел – впервые за несколько лет. Как всегда, около одиннадцати утра его слуга Линге с бледным от бункерной жизни лицом постучал в дверь бункера № 13. Однако Гитлер все еще лежал в постели. У него отмечались повышенная температура, озноб, понос и боль в суставах. Предположительно это была дизентерия.
«Мне позвонили по телефону и сказали, что я должен срочно явиться к фюреру. У него будто бы внезапно закружилась голова»[240]. Известие о недомогании его пациента застигло Морелля в пристройке 190, в так называемом «бараке трутней» – чрезвычайно тесном рабочем помещении, вызывавшем клаустрофобию, куда почти не проникал свет, которое он был вынужден делить с сыном имперского фотографа Гоффмана. Лейб-медик быстро нашел в заваленной фотооборудованием и медикаментами комнате свою черную сумку и поспешил к Гитлеру. Тот без сил сидел в постели, словно кукла, и явно нуждался в медицинской помощи, ибо ему в скором времени предстояло провести совещание, посвященное положению на фронтах, на котором он должен был принять судьбоносные решения.
Однако на сей раз витаминов и глюкозы оказалось недостаточно. Нервничая, Морелль поспешно приготовил витамультино-кальциевую смесь и добавил в нее стероид гликонорм – гормональный препарат собственного изготовления, включавший выжимку из сердечной мышцы, надпочечников и поджелудочной железы свиньи и другого домашнего скота. Настоящий допинг. Инъекция прошла не так гладко, как обычно. «Во время укола сломалась игла»[241]. Дабы утолить острую боль, Гитлер принял 20 капель долантина – опиоида, по своему действию сходного с морфином[242]. И все же понос, как при дизентерии, не прекращался. «Пациенту А» пришлось остаться в постели, и совещание, назначенное на двенадцать часов в бункере Кейтеля и Йодля, прошло без него. Диктатор недееспособен – это сообщение стало в Ставке сенсацией.
«Фюрер сильно раздосадован, – записал в тот вечер Морелль. – В столь отвратительном настроении я еще никогда его не видел»[243]. Лейб-медик продолжил оздоровительный фармакологический курс и очень скоро с помощью инъекций изгнал дизентерию из организма больного. Уже на следующий день Гитлер провел совещание, приложив все усилия, чтобы компенсировать свое вынужденное однодневное бездействие. Застарелый конфликт между ним и генералами Генштаба, которые, воспользовавшись его отсутствием, поспешили осуществить действия, казавшиеся им необходимыми, разгорелся с новой силой. Камнем преткновения было направление главного удара при осуществлении дальнейшего наступления. В отличие от своего фюрера, генералы считали первоочередной целью Москву: они планировали захватить советскую столицу в результате одного решающего сражения и тем самым завершить кампанию. Гитлер отстаивал другую стратегию: группа армий «Север» захватывает Ленинград и отрезает Красную армию от Балтийского моря, одновременно с этим группа армий «Юг» наступает по территории Украины в направлении Кавказа, где расположены источники сырья, имеющего огромное значение для ведения войны.
Этот кризис и побудил лейб-медика обратиться к концепции «немедленного восстановления». Благодаря ей ему удалось предотвратить ситуацию, когда «Пациент А» оказался бы прикованным к постели и оттесненным на второй план от руководства войсками. Теперь Гитлер последовательно получал профилактические инъекции. Морелль, ставший типичным приверженцем полипрагмазии (массированного лечения), прописывал все новые средства в изменявшейся концентрации, пробовал то одно, то другое[244],[245] не пытался ставить точные диагнозы, но постоянно совершенствовал свое «медикаментозное базовое обеспечение»[246]. В скором времени в число компонентов этого «обеспечения» вошли такие разнообразные средства, как тонофосфан – стимулятор обмена веществ, разработанный фирмой «Хёхст», который сегодня находит применение в ветеринарии; гомозеран – вещество, богатое гормонами и повышающее иммунитет, получаемое из крови рожениц[247]; половой гормон тестовирон, повышающий либидо и жизненные силы; орхикрин, получаемый из бычьих яичек, который помогает при депрессии; простакринум, получаемый из семенных пузырьков и простаты молодых бычков.
Хотя Гитлер не употреблял мясных блюд, вегетарианцем в строгом смысле слова он уже считаться не мог. С осени 1941 года концентрация веществ животного происхождения в его кровотоке постоянно увеличивалась. Это помогало ему предотвращать или преодолевать психическое и физическое истощение, а также повышало сопротивляемость организма. Поскольку применяемые средства постоянно менялись, а их дозировка росла, в скором времени природную иммунную систему Гитлеру заменил искусственный медикаментозный щит. Благодаря Мореллю он становился все более и более необходимым.
Что касается здоровья диктатора, с момента приступа дизентерии, о котором шла речь выше, и вплоть до самого конца велась почти непрерывная стрельба из пушек по воробьям. Во время редких прогулок, которые фюрер совершал вдоль ограждения «Вольфшанце», дыша свежим воздухом, личный врач всегда находился рядом. В двух шагах сзади шел его ассистент с сумкой, где всегда был наготове шприц для инъекций. О том, с какой последовательностью осуществлялось это продолжительное «медикаментозное обеспечение», свидетельствует железнодорожная поездка, предпринятая в августе 1941 года. Гитлер и Муссолини совершили поездку на фронт: 24 часа длилось это путешествие по землям Восточной Европы, где только что прокатилась волна массовых убийств. В городе Каменец-Подольском в Западной Украине, мимо которого они проезжали, военнослужащие СС и солдаты полицейского батальона расстреляли 23 тысячи евреев. Это был первый случай истребления всего еврейского населения целого региона.
Время от времени поезд фюрера останавливался на запасных путях, ибо во время движения, в условиях постоянной тряски, сделать инъекцию не представлялось возможным. Как только бронированный вагон, снабженный двумя зенитными орудиями, замирал на месте, Морелль поспешно открывал свою толстую медицинскую сумку, доставал обитую черной кожей коробку, доставал из нее несколько ампул с металлическими табличками, расстегивал молнию футляра, вынимал шприц, вскрывал ампулу, вставлял в нее иглу и набирал в шприц жидкость. Смахнув пот со лба, он закатывал Гитлеру рукав и делал укол в белую, как бумага, почти без волос руку – сначала в вену, затем сразу же второй, внутримышечно. Морелль с гордостью писал об этих остановках: «Поезд останавливался, чтобы фюреру можно было ввести глюкозу, тонофосфан и витамультин с кальцием. Вся процедура занимала восемь минут»[248].
И это был не исключительный случай, а обычная практика. Шприц все в большей степени определял режим дня, и со временем в «меню» фюрера входили уже свыше восьмидесяти самых разных и зачастую весьма нетрадиционных гормонных препаратов, стероидов и лекарств[249].[250] Тот факт, что сочетание инъекций каждый день слегка изменялось, имел большое психологическое значение. У Гитлера никогда не возникало впечатления, что у него существует зависимость от определенного вещества. Хотя без этого составленного Мореллем комплекса он уже не мог обходиться. В лице своего врача он нашел идеальный инструмент самолечения, которым злоупотреблял все больше и больше. Эта политоксикомания, развившаяся во второй половине 1941 года, представлялась странной даже в те времена, когда взаимодействие стероидов и гормонов, как и их комплексное воздействие на человеческий организм, еще не были изучены. Гитлер не имел ни малейшего понятия о том, какой вред своему здоровью он причиняет. Какими-либо знаниями в области медицины он не обладал, хотя лекарствами интересовался на протяжении всей своей жизни. Даже в качестве потребителя медикаментов, как и в качестве полководца, он оставался дилетантом и руководствовался не логикой, а озарениями. В конце концов это сыграло роковую роль. Если до начала осуществления плана «Барбаросса» принимаемые им решения очень часто оказывались правильными, то затем, когда инъекции, которые делал ему его личный врач, все больше разрушали организм, интуиция стала его подводить. При интенсивном употреблении фармакологических средств развивается привыкание к ним, и дозы нужно увеличивать, иначе их воздействие ослабевает, а этого диктатор уже не мог переносить.
В данном отношении Морелль не оказал своему доверителю никакой поддержки. Судя по всему, он мало задумывался о сложном взаимодействии применяемых им средств – как и своей профессиональной ответственности. Подобно многим другим, он стремился лишь угождать фюреру, дабы не навредить себе и продолжать извлекать выгоду из своего положения. В то время как в осенние месяцы 1941 года набирал обороты механизм систематического уничтожения евреев, а вермахт вел в России преступную войну, которая в скором времени обернется миллионами жертв, национал-социалистский режим, основывавшийся на системе страха, постепенно отравлял себя изнутри.
Восточный дурман

Констатация мною факта, что фюрер здоров, произвела глубочайшее впечатление.
2 октября 1941 года в журнале боевых действий Верховного командования вермахта появилась запись: «В утренних сумерках, в условиях прекрасной осенней погоды, группа армий „Центр“ перешла в наступление всеми входящими в нее армиями»[252]. Так началось наступление на советскую столицу, хоть и запоздалое – по сравнению со сроками, предусмотренными в плане «Барбаросса». В сражении под Вязьмой, на полпути от Смоленска до Москвы, в плен были взяты 670 000 солдат Красной армии, оказавшиеся в окружении. В «Вольфшанце» заговорили о скорой победе. Однако немцы потеряли драгоценное время и распылили силы по другим фронтам, лишив себя тем самым возможности захватить цитадель Сталина в ходе стремительной операции. Погода испортилась, и наступление захлебнулось: «Непрекращающийся дождь, туман, распутица, затрудняющая продвижение вперед и материально-техническое снабжение»[253]. Впервые в перспективе забрезжила возможность поражения.
Гитлер стоически воспринимал сложившееся критическое положение. Когда в начале ранней зимы Красная армия, усиленная свежими сибирскими дивизиями, перешла в контрнаступление и вермахт понес тяжелые потери, он игнорировал все призывы своих генералов отвести войска, чтобы избежать поражения. Вместо этого он отдал 16 декабря роковой приказ, который, хотя и предотвратил в тот момент худшее, тем не менее имел долгосрочные катастрофические последствия: держаться любой ценой. Отныне малейшее отступление без разрешения командования было запрещено. Немецкие войска, прежде наводившие страх своими непредсказуемыми и стремительными ударами, теперь сами оказались не в состоянии своевременно реагировать на быстрые изменения ситуации на фронте. Правда, противники Германии до самого конца сохраняли уважение к боеспособности вермахта, во многом связанной с предоставлением большой самостоятельности командирам подразделений при осуществлении поставленной перед ними задачи – чего не было ни в одной другой армии. Однако подвижная война начального периода, изумлявшая мир своими успехами, осталась в прошлом. Весьма примечательно, что именно Гудериан, который всего лишь полутора годами ранее своими нетрадиционными действиями, выходившими за рамки приказов, обеспечил победу в Западной кампании и которого смог удержать тогда только Гитлер, не желавший опережать события, теперь пытался убедить своего Верховного главнокомандующего в необходимости отвода войск, стоявших у стен Москвы.
Гитлер же настаивал на том, что нужно оказывать «фанатичное сопротивление», невзирая на потери. Можно было бы сказать: невзирая на реальное положение на фронте. Уже в ту первую военную зиму вермахт оказался сильно потрепанным из-за упрямства фюрера, а в Москве звонили церковные колокола и православные священники ходили из дома в дом, из избы в избу, в рясах, с распятиями в руках, призывая мужчин и женщин, молодых и старых подняться на защиту святой русской земли. На экранах кинотеатров по всему Советскому Союзу шли фильмы, где солдаты Красной армии шли в атаку в ватниках и валенках, в то время как пленные немцы – без шинелей, рукавиц и едва ли не босые – исполняли зловещий танец, дабы не вмерзнуть в землю.
Агрессор оказался в безвыходной ситуации. Зачастую солдатам помогал только первитин. Вот лишь один пример из многих. В рыбацкой деревушке Усвяты, расположенной на южном берегу озера Ильмень, что между Москвой и Ленинградом, подразделение вермахта попало в окружение. Немцы постепенно сжигали дома, в которых нашли приют. Продовольствие и боеприпасы им лишь время от времени доставляли по воздуху. Для прорыва еще оставалось последнее крошечное окошко, и пятьсот обессиленных солдат, обремененных тяжелым грузом, с ручными пулеметами на плечах отправились в 14-часовой ночной марш-бросок, проваливаясь в снег глубже чем по колено. Очень скоро многие из них находились, как гласит официальный доклад, «в состоянии крайнего изнеможения […]. К полуночи метель прекратилась, на расчистившемся небе показались звезды, но люди продолжали лежать в снегу, несмотря ни на какие увещевания и уговоры, поскольку утратили остатки воли. Каждому из них было выдано по 2 таблетки первитина. Через полчаса состояние солдат начало улучшаться. Они построились в колонны и продолжили путь»[254]. Этот эпизод свидетельствует о том, что отныне стимулятор использовался не для того, чтобы солдаты могли наступать и захватывать территории, а для того, чтобы они могли держаться и выживать в тяжелых условиях[255]. Ситуация коренным образом изменилась.
Бывший офицер санитарной службы рассказывает

«У меня всегда было при себе некоторое количество первитина, – сообщает обучавшийся в 1940–1942 годах в Военно-медицинской академии Оттгейнц Шультештейнберг, рассказывая о своем участии в русской кампании в качестве офицера санитарной службы. – Эта штука распределялась очень просто. В соответствии с девизом: „На, возьми!“ – 94-летний Шультештейнберг, живущий ныне на Штарнбергском озере, говорит о войне, во время которой дошел до Сталинграда, так, как будто это было только вчера. Мы встретились с ним на террасе хорватского ресторана в Фельдафинге. „Сам я первитин не употреблял – только один-единственный раз, чтобы испытать его действие и понять, что именно я раздаю людям, – говорит он. – И могу с уверенностью сказать: он действовал. Он безжалостно лишал сна. Но зачастую мне не хотелось этого. Мы ведь знали, что он вызывает зависимость и имеет побочные эффекты – психоз, раздражительность, упадок сил. В России была война на истощение, позиционная война. В первитине больше не было нужды. Если выдавалась бессонная ночь, отоспаться можно было на следующий день. Боевые действия без перерывов на сон больше не приносили тактических успехов“[256]».
В Берлине знали об этих проблемах. Имперский руководитель здравоохранения Лео Конти все еще пытался организовать с помощью своего «отдела учета по борьбе с наркотической зависимостью» как можно более полную регистрацию наркозависимых солдат. Он издал распоряжение, согласно которому вермахт и СС обязывались классифицировать определенным образом всех военнослужащих, увольняемых в связи со злоупотреблением наркотиками, дабы затем они направлялись на принудительное лечение, а невменяемые и неизлечимые комиссовались[257]. Это грозное распоряжение в вермахте фактически проигнорировали. Военные почти никогда не сообщали о подобных случаях. В суровых условиях войны за злоупотребление стимуляторами практически никогда не наказывали. Более того, на фронт стали целенаправленно призываться сотрудники ведомства Конти, что явилось серьезным препятствием для проведения его кампании по борьбе с наркотиками.
В конце 1941 года в Ставке фюрера начали осознавать, что победа в этой войне недостижима. Начальник Генерального штаба Гальдер так охарактеризовал сложившееся положение: «Мы находимся на пределе наших физических и материальных возможностей»[258]. Стратегия блицкрига, предусматривавшая, вне зависимости от реального соотношения сил, создание превосходства за счет эффекта внезапности, потерпела крах – а вместе с ней и вся концепция войны Гитлера, с самого начала бывшая авантюрой. Немцы не имели шансов выстоять в продолжительной борьбе против русских – с их куда более богатыми человеческими и материальными ресурсами. Это было ясно как день, и следовало сделать соответствующие выводы. Но Гитлер не желал смотреть правде в глаза. Он перерезал пуповину, связывавшую его с геополитической реальностью. Последовала череда новых ошибочных решений. Если до осени 1941 года ему удалось добиться больших успехов, то отныне его преследовали сплошные неудачи.
Отказываясь признавать очевидные факты, Гитлер словно пытался обмануть действительность. В декабре 1941 года истощенная Германия, которая уже вела войну на нескольких фронтах, объявила войну индустриальному колоссу – Соединенным Штатам Америки. Явно переоценивая себя, фюрер отправил в отставку фон Браухича и сам занял пост главнокомандующего сухопутными войсками. Он совершенно утратил способность трезво оценивать ситуацию. Выражаясь его собственными словами, начав осуществление плана «Барбаросса», он «открыл дверь в темное, доселе невиданное пространство, не зная, что находится за этой дверью»[259]. Гитлера окружала и вполне реальная тьма. Как писал Морелль: «Жизнь в бункере протекает без дневного света»[260]. В этой мрачной атмосфере ушедший в себя диктатор почти полностью утратил дееспособность. Сквозь покрывавшую его броню проникала лишь игла шприца его личного врача с очередной дозой допинга. «Печально, что фюрер так отгородился от внешнего мира и ведет столь нездоровый образ жизни, – писал Геббельс в своем дневнике. – Он больше не выходит на свежий воздух, не отдыхает, лишь сидит в своем бункере»[261].
В январе 1942 года на Ванзейской конференции в Берлине были выработаны меры по осуществлению «окончательного решения еврейского вопроса». Наиболее отчетливое проявление образ мышления Гитлера нашел в его навязчивой идее истребить целый народ. Его упорное нежелание оставлять завоеванные территории объяснялось очень просто: трубы крематориев в лагерях уничтожения – в Освенциме, Треблинке, Собиборе, Хелмно, Майданеке и Бельжеце – должны были дымить как можно дольше. Требовалось удерживать позиции до тех пор, пока в живых не осталось бы ни одного еврея. Эта война против беззащитных людей была личной войной «Пациента А», который все дальше уходил от каких бы то ни было человеческих условностей.
Планета «Вервольф»

Я завидую тому, что вы являетесь непосредственным свидетелем великих событий всемирной истории, происходящих в Ставке. Гений фюрера, его своевременные действия и хорошо продуманная во всех отношениях организация нашего вермахта позволяют нам с уверенностью смотреть в будущее […]. Дай ему бог здоровья, дабы у него хватило сил достигнуть последней цели для своего народа.
Из письма Тео Мореллю[262]
В июле 1942 года Третий рейх простирался от мыса Нордкап до Северной Африки и Передней Азии. Пик национал-социалистской экспансии был пройден, и чаша весов начала медленно склоняться в сторону поражения. В этом летнем месяце началась «Акция Рейнгардт», предусматривавшая уничтожение свыше двух миллионов евреев и 50 000 цыган на территории оккупированной Польши. В то же самое время состоялся весьма дорогостоящий переезд: 17 автомобилей перевозили верхушку нацистского руководства из «Вольфшанце» в новую Ставку, располагавшуюся в нескольких километрах от города Винница в Западной Украине.
Перемена места явилась масштабным спектаклем, едва ли чем-то большим, нежели просто фарс, призванным продемонстрировать, что верхушка рейха перемещается ближе к фронту. Однако этот словно из-под земли выросший среди лесов барачный лагерь отстоял от линии фронта на сотни километров. При этом они оказались на безопасном расстоянии и от Германии, города которой уже весной 1942 года подверглись бомбардировкам Королевских ВВС – серьезно пострадали Любек, Росток, Штутгарт и особенно Кёльн. Это богом забытое место – оборудованный по последнему слову техники комплекс в пампасах – как нельзя лучше отвечало стремлению Гитлера спрятаться от действительности, уклониться от решения военных, политических и общественных проблем. Постоянного места жительства, каким прежде являлась квартира в Мюнхене на Принцрегентенплац, в его жизни больше не было. Отныне он менял одно ирреальное убежище на другое.
Недавно назначенный имперским министром вооружений и боеприпасов Шпеер описывал новую Ставку на Украине как «Комплекс бунгало, небольшая сосновая роща, сад, похожий на парк»[263]. Пни срубленных сосен выкрасили в зеленый цвет, дабы они вписывались в окружающий ландшафт. Парковочные площадки располагались среди тенистых кустов. Все это напоминало дом отдыха. Однако из этих бревенчатых домиков и бараков, стоявших в окружении дубов, продолжало осуществляться управление войной, беспрецедентной по своей жестокости. «Вервольф»[264] – так окрестил Гитлер свой новый командный пункт, откуда он руководил массовыми убийствами (вполне подходящее название для этого зазеркалья, где планировались чудовищные преступления, подчинялся почти ритуальному распорядку дня и строгим правилам охраны)[265].[266] Здесь фюрер, в кишечнике которого обитали миллиарды бактерий, мог и дальше спокойно остерегаться микробов, в то время как его солдатам, воевавшим в степях и болотах России, пришлось близко познакомиться с волынской лихорадкой, туляремией и малярией.
Морелль стал настолько незаменимым для главы государства, что даже присутствовал вместе с ним на совещаниях, хотя ему, гражданскому лицу, делать там было абсолютно нечего, и он постоянно ловил на себе пренебрежительные взгляды генералов. Во время этих происходивших дважды в день собраний жизнь из реальности перемещалась на военные карты. Даже в хорошую погоду окна были наглухо закрыты и плотно занавешены шторами. Несмотря на почти осязаемую свежесть леса, в Ставке фюрера постоянно царила душная атмосфера. Все чаще Гитлер следовал советам людей, которые имели столь же смутное представление о положении на фронтах, как и он сам[267]. Пробил час подпевал и подхалимов, олицетворением которых стал чопорный генерал-фельдмаршал Кейтель, которого за глаза называли Лакейтель.
23 июля 1942 года, через 13 месяцев после начала русской кампании, Гитлер совершил еще одну серьезную стратегическую ошибку, издав Директиву № 45, согласно которой немецкие войска вновь разделялись, на сей раз на южном участке фронта: группа армий «А» должна была наступать на богатый нефтью Азербайджан, в направлении его столицы Баку, а группа армий «Б» – на волжский город Сталинград и далее в направлении Каспийского моря. Фронт, первоначально составлявший 800 километров, теперь растянулся до 4000. Генералы горячо возражали против этого решения, и под жарким украинским солнцем, при температуре от 45 до 50 градусов, дело доходило до «невиданных по своей ожесточенности споров […]. Сокровенные мечты стали законами при принятии решений» – критиковал начальник Генерального штаба Гальдер действия своего Верховного главнокомандующего[268]. Имперский министр вооружений Шпеер говорил о своего рода «душевном оцепенении, с которым все, кто входил в ближайшее окружение Гитлера, ждали неизбежного конца». Правда уже давно была изгнана из сферы военного планирования. Неофициально эти совещания назывались «представлениями»: «Приукрашенные доклады генералов вермахта дают основания для опасений, что они не вполне осознают опасность положения»[269].
Когда Эрих фон Манштейн, изобретатель «удара серпом», завоеватель Крыма, незадолго до этого получивший звание генерал-фельдмаршала, сделал доклад о критическом положении, сложившемся на южном фланге Восточного фронта, в журнале боевых действий Верховного командования вермахта появилась выражавшая явное смятение запись: «Как и прежде, окончательное решение опять принято не было. Такое впечатление, будто фюрер уже просто не способен к этому»[270]. Гитлер больше не выносил рационально мысливших генералов, которые, по его мнению, только и делали, что злословили, хотя зачастую ему приходилось прислушиваться к их мнению. Совсем по-детски он отныне отказывался пожимать руку генерал-полковнику Йодлю (кстати, Йодль был единственным из командования вермахта, кто никогда не пользовался услугами Морелля). В совместных застольях он больше не участвовал и бόльшую часть времени проводил в вечном сумраке своего бревенчатого домика, который покидал только с наступлением темноты. Когда в середине августа 1942 года Гитлер все же полетел на фронт, чтобы составить представление о том, что там происходит, он сильно обгорел на солнце. «Все его лицо покраснело, на лбу образовались ожоги, он испытывал сильную боль»[271]. Вскоре он вернулся и был чрезвычайно рад вновь оказаться в своем убежище.
Выступления Гитлера также выглядели уже не столь впечатляюще, как прежде. Историк и писатель Себастьян Хаффнер так описывает деградацию бывшего кумира народных масс: «Трезвую рассудительность он постепенно заменил массовым психозом. Можно сказать, что на протяжении шести лет он преподносил немцам себя как наркотик – и затем совершенно неожиданно втянул их в войну»[272]. Спустя некоторое время Гитлер стал испытывать потребность в восторженном приеме, который происходил каждый раз, когда он появлялся на трибуне. Эти проявления поклонения были для него равносильны инъекциям вдохновения, столь важным для его самолюбия. Теперь, в уединении, контакты с ликующим народом, из которых он черпал столько энергии, приходилось заменять химией – что только усиливало изоляцию диктатора от внешнего мира. «Ему постоянно требовалась искусственная подпитка, – пишет биограф Гитлера Фест. – В определенном смысле наркотики и медикаменты Морелля заменяли ему овации публики»[273].
Официальные обязанности мало заботили главу государства. Он бодрствовал по ночам, редко ложился спать раньше шести утра, и больше всего ему нравилось обсуждать со Шпеером грандиозные архитектурные проекты – носившие в высшей степени фантастический характер. Даже его верный министр вооружений и любимый архитектор, который называл период своего сотрудничества с Гитлером «годами дурмана», был вынужден признать, что Гитлер «во время этих бесед все чаще уходил из реальности в мир иллюзий»[274].
На ход войны этот уход из реальности оказывал серьезное влияние. Очень часто Гитлер вводил в сражения воинские части без какой-либо оценки уровня их материально-технического обеспечения, боеспособности и возможности снабжения. Одновременно с этим, к большому сожалению для военных, его чрезвычайно занимали вопросы тактики, вплоть до уровня батальона, и он считал себя абсолютно незаменимым[275]. Каждое слово, произнесенное во время совещаний, тщательно записывалось, чтобы впоследствии он мог бы потребовать от генералов отчета, если бы они не выполнили какой-либо из его приказов, уже давно потерявших связь с реальностью.
Гитлер проявил себя дилетантом в военной области еще в 1940 году, когда отдал стоп-приказ об остановке наступления под Дюнкерком. Теперь он и вовсе превратился в фантазера, в то время как его армии увязли в калмыцких степях и на Северном Кавказе, где на вершине Эльбруса, на высоте 5633 метров, зачем-то реяло знамя со свастикой. В то лето 1942 года Гитлер настолько часто прибегал к инъекциям, что Мореллю пришлось делать специальный заказ на партию шприцев для Ставки фюрера в аптеке «Ангел» в Берлине[276].
Осенью 1942 года Роммель, превратившийся из «Кристаллического лиса» в «Лиса пустыни», сражаясь в Африке с англичанами, которыми командовал Монтгомери, попал в тяжелое положение. В это же время Сталинград, чье стратегическое значение постоянно сокращалось, все больше превращался в идефикс. Гитлер воспринимал разворачивавшиеся в этом городе драматические события как судьбоносную битву и видел в ней некий мистический смысл. Его здоровье резко ухудшилось, а на Волге вокруг 6-й армии Паулюса замкнулось кольцо, и немецкие солдаты тысячами гибли от голода, холода, русских пуль и снарядов. «Метеоризм, дурной запах изо рта, недомогание»[277], – отметил Морелль 9 декабря 1942 года, когда выяснилось, что операция по снабжению запертых в Сталинградском котле войск топливом и боеприпасами по воздуху, хвастливо обещанная фюреру Герингом, не принесла желаемых результатов.
Спустя неделю «Пациент А» попросил у своего личного врача совета: Геринг сказал ему, что принимает одно средство под названием кардиазол, когда чувствует слабость и головокружение. Гитлер желал знать, «не стоит ли ему, фюреру, тоже использовать это средство в случае необходимости в ответственные моменты»[278]. Морелль категорически возражал: кардиазол – стимулятор кровообращения, который трудно дозировать, он повышает кровяное давление и легко вызывает приступы судорог, Гитлеру же, имеющему проблемы с сердцем, принимать его слишком рискованно. Впрочем, для лейб-медика этот посыл был вполне очевиден: его шеф нуждается во все более сильных средствах из-за обострения нервного кризиса, связанного с событиями в Сталинграде. Морелль принял и этот вызов.
Украинская скотобойня

Вы должны быть здоровыми, должны воздерживаться от того, что отравляет ваш организм. Нам нужен здоровый народ! В будущем немец будет оцениваться по силе его духа и крепости его здоровья.
Успешно продвигая на рынок свой витамультин, Тео Морелль прибрал к рукам в чешском Оломоуце одно из крупнейших в бывшей Чехословакии предприятий, производивших пищевое растительное масло. Ранее оно принадлежало фирме «Хайкорн» и было отобрано у его еврейских хозяев. Гитлер самолично разрешил ему сделать это[280].[281] Цена сделки составила 120 000 рейхсмарок – смехотворная сумма за прибыльное предприятие, которое стало главным производством мореллевской фирмы «Хамма». В записях Морреля есть такие слова: «Больше никому не удастся совершить столь дешевую покупку»[282]. С тех пор трудившиеся там рабочие, числом свыше тысячи, производили самые разные товары, такие как маковое масло, горчицу, чистящие средства и малоэффективную пудру от вшей «Руссла», применение которой было, тем не менее, обязательным в вермахте. Основным видом деятельности предприятия являлось производство витаминных и гормональных препаратов. И для этого целеустремленный лейб-медик и меркантильный бенефициар национал-социалистского террора нуждался в регулярных поставках сырья.
В восьми километрах к югу от ставки фюрера «Вервольф» располагался город Винница, в котором имелась огромная, оборудованная по последнему слову техники скотобойня. Незадолго до войны ее возвела – по образцу чикагской скотобойни – одна американская фирма. Она стала головным предприятием всей скотобойной отрасли Украины. Все процессы здесь были автоматизированы, включая спуск крови. На Морелля эта скотобойня произвела сильное впечатление: подобного не было даже в Германии, где «все еще практиковалось ополаскивание дорогим яичным белком», как он отмечал в своих записях. Лейб-медик решил извлечь выгоду из этой прогрессивной технологии. В то время как Гитлер отгородился в своей лесной избушке от мира, который он вверг в пожар войны, ею решил воспользоваться фармацевт-самоучка Морелль, чтобы расширить свой бизнес.
Почувствовав, что перед ним открываются широкие перспективы, он разработал план, столь же простой, сколь и дерзкий. Он сообщил Альфреду Розенбергу, главному идеологу национал-социализма и по совместительству имперскому министру оккупированных восточных территорий, о создании им «органотерапевтического производства» и заявил: «Начав получать продукцию, я смогу обеспечить гормонами весь Остланд»[283]. Под «продукцией» Морелль подразумевал щитовидные железы, надпочечники, яички, простаты, яичники, желчные пузыри, сердца и легкие – то есть все железы, органы и даже кости забитых в Виннице животных.
С предпринимательской точки зрения это была золотая жила, поскольку речь шла о сырье для производства дорогостоящих стимуляторов и гормонов. В течение нескольких недель лейб-медик непрерывно разъезжал по оккупированным территориям, заключая свои грязные сделки и пытаясь скупить все отходы мясного производства. Он даже собирался использовать кровь забитых животных для изготовления новых питательных препаратов, которые должны были включать в себя сухую кровь и овощи (преимущественно морковь)[284]. «Я очень устаю из-за того, что приходится много ездить, – писал он жене. – Через день, а то и каждый день, преодолеваю по 300 километров. И это по плохим русским дорогам»[285]. Он собирался эксплуатировать Украину в буквальном смысле до последней капли крови, с той беззастенчивостью, с какой в высших эшелонах национал-социалистской власти удовлетворялись личные интересы. Все бессовестнее использовал он свое служебное положение.
Гаулейтер Эрих Кох, который был одновременно имперским комиссаром Украины (прозванным за жестокость Маленьким Сталиным) и пациентом Морелля, охотно согласился ему посодействовать. Со всех скотобоен лейб-медик мог «через посредство доверенного лица вывозить отходы, необходимые для производства органотерапевтических медикаментов»[286]. Морелль поблагодарил его и тут же объявил о своих дальнейших планах: «Решив вопросы с железами и органами животных, я займусь оценкой возможностей заготовки лекарственных растений и производства наркотиков на Украине. Вы увидите, дело пойдет на лад»[287].
В мановение ока он организовал «Украинское фармацевтическое предприятие Винница, производство органотерапевтических и растительных продуктов»[288]. С самого начала Морелль взял курс на расширение своего бизнеса. Одна только Западная Украина его не устраивала. Его внимание привлекали Донбасс, причерноморские степи и Крым. Там он планировал «разводить в крупных масштабах лекарственные растения и тем самым участвовать в развитии сильной германской экономики»[289].
В первую очередь его интересовал Харьков, крупный город Восточной Украины, четвертый по численности населения в Советском Союзе и важный стратегический пункт, захваченный 6-й армией в октябре 1941 года. После прихода вермахта там свирепствовали смерть и разрушение: две трети зданий лежали в руинах, количество жителей сократилось с 1,5 миллиона до 190 000. Советских граждан сбрасывали с балконов их квартир, вешали перед подъездами банков и отелей[290]. В Дробицком овраге эсэсовцы из зондеркоманды 4а, при участии солдат 314-го полицейского батальона, расстреляли 15 000 евреев. Женщин и детей травили газом в «душегубках». Многие жители Харькова были отправлены оккупантами на принудительные работы в Германию. Когда в мае 1942 года попытка Красной армии освободить город потерпела неудачу, в плен попали 240 000 советских солдат.
Морелля все это нимало не заботило. Напротив, бедственное положение, в котором оказался Харьков, его, похоже, только вдохновляло: «Это чрезвычайно интересная задача – выжать из города, который несколько раз переходил из рук в руки, какую-либо пользу для военной экономики», – писал он рейхскомиссару[291]. Узнав о том, что в Харькове существовал Институт эндокринологии, специализировавшийся на переработке желез внутренней секреции, Морелль вновь обратился к Коху: «Поскольку институт, принадлежавший русскому государству, бездействует из-за отсутствия поставок желез и благодаря вашей любезности мне предоставлено право вывозить эти органы со скотобоен, прошу позволить мне приобрести этот институт, чтобы незамедлительно начать производство фармакологических средств, столь необходимых в Германии»[292].
Ответ на свою просьбу он получил в тот же день по телефону: Морелль может получить институт в свое распоряжение, он ему «передается». Дабы обеспечить загрузку производственных мощностей, все 18 скотобоен Украины получили уведомление: «Согласно распоряжению имперского комиссара Украины, все указанные органы животных должны незамедлительно поставляться на „Украинское фармацевтическое предприятие“. Они должны освобождаться от жира и в течение 2 часов после забоя замораживаться при -15 градусов или при минимально возможной температуре»[293].
Теперь для массового производства гормональных препаратов не оставалось никаких препятствий, и лейб-медик уже видел открывающиеся перед ним перспективы, зная о том, какие ужасы творятся на Восточном фронте: «Мы выжмем из этих желез все, что только сможем»[294]. Вряд ли когда-нибудь ему представился бы более благоприятный случай: «Надеюсь, в скором времени поступят вакуумная сушилка и устройство для извлечения материалов. Тогда можно будет начать массовое производство»[295].
Но времени у него оказалось слишком мало. Фронт рухнул, и весной 1943 года Красная армия отвоевала Харьков. «К сожалению, обстоятельства сильнее нас. Наши радужные надежды не оправдались, и все предпринятые нами усилия пошли прахом»[296], – писал разочарованный лейб-медик. Он сосредоточился на переработке желез в Оломоуце. Для того чтобы перевозить туда необходимое сырье, на расстояние свыше 1000 километров, и извлекать из Украины как можно большие выгоды, он привел в движение небеса и преисподнюю – то есть весь государственный аппарат. При этом подразумевалось, что желание личного врача фюрера подкреплено недвусмысленно выраженной волей Гитлера, что вполне естественно.
В то время как положение на фронте, трещавшем по всем швам, было чрезвычайно сложным и требовалось большое количество транспорта для подвоза подкреплений и вывоза в тыл раненых, Морелль без всякого зазрения совести использовал сотни грузовиков и железнодорожных вагонов для перевозки через Восточную Европу на огромные расстояния тонн свиных желудков, поджелудочных желез, позвоночников со спинным мозгом, коровьей, свиной и овечьей печени. Строгое распоряжение, «запрещающее использовать автотранспорт без серьезных на то оснований»[297], касалось всех в Ставке фюрера, за исключением, разумеется, его личного врача. Он перевозил даже куриные ноги, из которых вываривал желатин. Вот типичная накладная на груз, перевозимый в одном вагоне по заказу Морелля: 70 бочек засоленной печени, 1026 свиных желудков, 60 килограммов яичников, 200 килограммов бычьих яичек. Стоимость: 20 000 марок[298].
Почти ежедневно на предприятие в оккупированной Чехии поступали подобные грузы с Украины. Столь необходимые для нужд вермахта вагоны простаивали на путях, ибо Морелль не знал пощады: когда поезда с грузами для «Украинского фармацевтического предприятия» задерживались в пути, он звонил «относительно задержки вагонов»[299] в обход транспортной комендатуры сразу начальнику железных дорог или имперскому министру транспорта, представлялся и грозил всевозможными карами, если его груз «не будет доставлен к месту назначения безотлагательно и невзирая ни на какие препятствия». Если его визави повиновался, он получал в качестве вознаграждения возможность выступить с докладом перед Гитлером – или по меньшей мере упаковку витамультина[300]. Морелль всегда добивался своего. Его пожелания передавались из инстанции в инстанцию, как приказы.
Дело принимало все более скверный оборот. Дабы в военное время поддерживать максимально возможную рентабельность своего производства, Морелль не гнушался эксплуатацией подневольного труда: «В данный момент мы испытываем недостаток в квалифицированной рабочей силе […], и погрузку витамультина в вагоны могут производить только девушки, – сообщал его главный химик доктор Курт Мулли. – Поэтому я буду пытаться время от времени привлекать заключенных. Возможно, вам удастся получить через канцелярию Бормана подтверждение, что наши работы имеют первоочередное значение»[301]. Мулли знал, что его шеф способен повлиять даже на могущественного Мартина Бормана, грозного рейхслейтера НСДАП и секретаря фюрера.
В течение нескольких месяцев Морелль накопил такие запасы органов, что они превысили возможности его производства. Однако он упорно старался сохранить монополию и скорее согласился бы на то, чтобы сырье испортилось, нежели позволил бы переработать его кому-то другому: «Я не могу передать сырье конкурентам […]. Мне принадлежит исключительное право собирать железы и другие органы на Украине и использовать их»[302].
Основной упор личный врач сделал на печень. В этом чрезвычайно важном органе, обеспечивающем энергетический обмен веществ, расщепляются и синтезируются самые разнообразные вещества, и среди прочих многочисленные стероиды – образующиеся из холестерина мужские половые гормоны, которые способствуют развитию мышц и повышают потенцию, а также кортикоиды или глюкокортикоиды, считающиеся чудодейственным средством, поскольку они повышают на краткосрочный период энергетический уровень. Морелль считал, что, используя эти свойства, он может получить медикаменты, обладающие стимулирующим и даже оздоровительным эффектом. Однако в печени присутствуют и вещества, содержащие самых различных возбудителей болезней, которые провоцируют иммунологические реакции и могут запускать процесс саморазрушения, когда организм утрачивает способность отличать чужеродные вещества от собственных и опасные от неопасных и иммунная система начинает защищать его от здоровых веществ.
Чем катастрофичнее становилось положение на фронте, тем чаще оттаивала замороженная печень во время транспортировки, поскольку теперь уже было невозможно избежать длившихся по несколько дней задержек. Продолжительность перевозки доходила до трех недель, и, когда отвратительно пахнувшие органы достигали наконец Оломоуца, их часами варили в больших котлах с добавлением ацетона и метилового спирта. Яды отделялись, и оставалась кашеобразная коричневая масса, консистенцией напоминавшая мед. Она разбавлялась водой и разливалась по ампулам – по десять тысяч штук в день. Это был конечный продукт Морелля – Лебер Хамма. Но нашла ли подобная бурда путь к потребителю? К сожалению для лейб-медика, с мая 1943 года новые медикаменты перестали поступать на рынок – в соответствии с новыми требованиями военной экономики. Но Морелль сумел преодолеть и этот барьер. Он самонадеянно обратился в Имперское управление здравоохранения, в ведомство имперского руководителя здравоохранения Конти: «Касательно реализации моей продукции фюрер позволил мне следующее: если я получаю новое средство, испытываю его, применяю в Ставке фюрера – и применяю с успехом, – то могу распространять это средство по всей Германии без дополнительных разрешений»[303].
Итак, Морелль, бывший модный врач с Курфюрстендамм, создавший фармацевтическую империю, которая выросла, словно из-под земли, использовал сотрудников Ставки фюрера – и, вполне вероятно, самого фюрера – в качестве подопытных кроликов, делая им инъекции весьма сомнительных гормональных препаратов и стероидов, изготавливавшихся зачастую в ужасающих, с точки зрения гигиены, условиях. После этих опытов данные средства разрешалось распространять на территории рейха и в рядах вермахта. Это было аутоиммунное поражение.
«Х» и полная утрата связи с реальностью

Внешний вид Гитлера, с точки зрения его здоровья, несколько обманчив. При беглом взгляде на него возникает впечатление, что он находится в прекрасной физической форме. Но в действительности это не так[304].[305]
После капитуляции остатков 6-й армии в Сталинграде в начале февраля 1943 года вермахт окончательно потерял ореол непобедимости, а вместе с ним и Гитлер. Его внешняя реакция на военную катастрофу на Волге, как и на поражение Роммеля в боях с англичанами в Африке, на начавшиеся в марте опустошительные налеты Королевских ВВС на города Рура, а также на проигранную в мае его подводным флотом «Битву за Атлантику», была традиционной: полная отрешенность в сочетании с непоколебимой убежденностью в абсолютной правильности своих решений. Он твердо верил в неизбежность «окончательной победы» и не проявлял ни малейших признаков готовности начать наконец руководствоваться здравым смыслом. Вместо того чтобы трезво оценить создавшееся положение, найти из него выход, прибегнув к новой стратегии – например, попытаться заключить перемирие, – нацистский режим становился все более косным, как и сам «Пациент А».
Гитлер все чаще пребывал в одиночестве. Из-за постоянных наступлений Красной армии он в 1943 году провел в своей ставке «Вервольф» всего несколько дней. Подобно раненому зверю, он снова уединился в «Вольфшанце». Вошедшие в привычку совместные ужины и ночные чаепития все больше и больше воспринимались всеми их участниками как пытка. Фюрер часами вещал без устали своим мягким баритоном. Его утомительные монологи затягивались до раннего утра. При этом он не обращался ни к кому конкретно, его взор был устремлен вдаль. Складывалось впечатление, будто он беседует с некой невидимой свитой. Излюбленные темы: вред курения, пагубность отравления организма всевозможными ядами, польза вегетарианского питания, которое его личный врач, получивший 30 января 1943 года необлагаемую налогом дотацию в сумме 100 000 рейхсмарок, с помощью витаминных и укрепляющих добавок поставил на научную основу. Для успокоения нервов он мог позволить себе пренебречь правилом, дотоле считавшимся незыблемым, и после ужина от случая к случаю выпивал бокал пива или опрокидывал рюмку сливянки, проверенной по его приказу в полевой лаборатории на содержание сивушных масел[307].
В этот переломный год войны у Гитлера произошли стремительные физиологические изменения, которые не могли ускользнуть от внимания его ближайшего окружения. Всем давно уже стало ясно: магия его личности больше не работает. «Гитлер, согнувшийся, словно под грузом тяжкого бремени, приблизился ко мне медленной, усталой походкой, – описывал один генерал-лейтенант замешательство, охватившее его при встрече с Верховным главнокомандующим. – Я как будто услышал внутренний голос: „Посмотри на этого старика! Он не может нести ношу, которую взвалил на себя!“ Гитлер сильно сдал. Исполненный смущения, я смотрел в его тусклые, усталые глаза. Вне всякого сомнения, это были глаза больного человека»[308].
Морелль не мог скрыть от ближайшего окружения явное ухудшение здоровья Гитлера и его бросавшуюся в глаза апатию. Но какое лекарство могло иметь для его пациента стимулирующий эффект? Что поддерживало имидж всесильного фюрера? Коктейля из гормонов, стероидов и витаминов для этого уже явно недоставало.
День 18 июля 1943 года выдался особенно напряженным, такие редко выпадали прежде. Ситуация на фронте обострилась до предела. Красная армия выиграла под Курском величайшее в военной истории танковое сражение и тем самым похоронила надежды немцев снова изменить ход войны в России в свою пользу. Одновременно с этим союзники высадились на Сицилии, и Италия была на грани того, чтобы переметнуться на сторону противника, расторгнув союз с Германией. Гитлер рвал и метал, грозя спустить с итальянцев шкуру, и «не мог сомкнуть глаз из-за грядущего предательства итальянской армии», – писал Морелль. «Его живот раздулся от газов. Он был очень бледен и сильно нервничал. На следующее утро у него была важная встреча с дуче»[309].
Среди ночи лейб-медика поднял с постели ординарец Линге: фюрер корчился от боли, ему срочно требовалась помощь. Он съел на ужин белый сыр и рулет из шпината с зеленым горошком, после чего ему стало плохо. Быстро одевшись, Морелль поспешил к своему пациенту и сделал ему инъекцию. Однако на сей раз медикаментозное лечение не помогло. Личный врач принялся лихорадочно соображать, каким образом можно преодолеть этот «сильный приступ»[310] в столь опасной ситуации. Нужно было дать Гитлеру что-то такое, что утолило бы боль и одновременно восстановило бы работоспособность. Морелль должен был вытряхнуть из рукава козырного туза, и нечто подобное действительно оказалось в его распоряжении. Правда, использование этого средства было сопряжено с определенным риском.
В правой нижней четверти карточки «Пациента А», относящейся ко второму кварталу 1943 года, приводится несколько раз подчеркнутое название: юкодал. Это средство против кашля, обладающее также болеутоляющим эффектом, производившееся дармштадтской фирмой «Мерк», появилось на рынке еще в 1917 году. В 20-х годах оно приобрело настолько широкую популярность, что в обиходе появился даже особый термин – «юкодализм». Активным компонентом юкодала является опиоид, синтезированный из природного опиума – оксикодон. Это вещество было предметом оживленной дискуссии среди врачей Веймарской республики. О нем либо охотно говорили, либо не говорили вовсе, ибо некоторые доктора сами употребляли его, стараясь это не афишировать. В экспертных кругах юкодал считался королем лекарств, волшебным средством. Обладающий почти вдвое более действенным болеутоляющим эффектом, нежели морфин, который он потеснил с первого места в шкале популярности, этот прототип аналоговых наркотиков ценился за способность чрезвычайно быстро вызывать эйфорию, заметно более ощутимую, чем та, что вызывает героин, его фармакологический кузен. При соблюдении надлежащей дозировки юкодал не вызывает усталости и не сбивает с ног – скорее напротив. Писатель Клаус Манн, который, к сожалению для своего отца Томаса, тоже экспериментировал с этим средством, подтверждает его превосходство по сравнению с другими наркотиками: «Я не употребляю чистый морфин. То, что я употребляю, называется юкодал. Мы находим, что он обладает более приятным действием»[311][312].[313]
И все же действительно ли Морелль был вынужден прибегнуть к сильному средству? Близилось время отъезда для важной встречи с Муссолини. «Пациент А» испытывал чувство апатии, корчился от боли, ни с кем не разговаривал. Морелль знал: юкодал тут же поднимет фюрера на ноги и устранит спастический запор, имеющий психологические причины. Однако он прекрасно понимал, что диктатор, вкусив однажды эту мнимую пищу богов и испытав необычные, яркие ощущения, может настоять на продолжении ее приема. Физиологическая зависимость от юкодала формируется всего за два-три употребления. Но не стояло ли в тот момент на кону дальнейшее развитие всемирной истории? Что, если во время судьбоносной встречи со своим главным союзником Гитлер оказался бы не на высоте или вообще вышел бы из строя? Морелль должен был все тщательно взвесить. В конце концов он решил рискнуть и впрыснул новый наркотик своему пациенту под кожу. Это решение имело весьма серьезные последствия.
Мгновенное преображение «Пациента А» было настолько разительным, что просто не могло остаться незамеченным со стороны свиты – хотя, разумеется, никто не знал причины столь внезапного изменения состояния шефа. Все с облегчением вздохнули, и общий настрой перед встречей с итальянцами значительно улучшился. Сразу после укола Гитлер почувствовал себя настолько лучше, что в скором времени потребовал добавки. Однако Морелль отказал ему, сославшись на то, что «перед отъездом в 15:30 еще предстоит совещание, на котором должны быть приняты важные решения»[314]. Вместо этого личный врач предложил ему массаж и ложку оливкового масла, но Гитлеру это не подходило, и он неожиданно заявил, что у него кружится голова и поездка под угрозой срыва. Приказал ли он сделать себе дополнительную инъекцию или это была инициатива Морелля, неизвестно. Как бы то ни было, лейб-медик сделал еще одну инъекцию – на сей раз внутримышечно: «Перед отъездом на аэродром одна ампула юкодала».
О том, что во время встречи с Муссолини на вилле Гаджия близ Фелтре в Венеции Гитлер был возбужден, свидетельствуют сообщения всех ее участников, как и доклад спецслужб США, составленный после войны. Глухим голосом в течение трех часов без перерыва фюрер говорил со своим удрученным коллегой-диктатором, который за все это время не вставил ни единого слова и только нетерпеливо ерзал, сидя на краю слишком большого кресла, скрестив ноги и судорожно вцепившись пальцами в колено. Собственно, Муссолини хотел сказать Гитлеру, что будет только лучше, если Италия выйдет из войны, но лишь тяжело вздыхал, смахивал платком пот со лба и массировал больную спину. То и дело открывалась дверь, и подавленному дуче сообщали о новых воздушных налетах на Рим, но Гитлер продолжал расписывать в радужных красках, каким образом страны «оси» добьются победы, в которой не могло быть никаких сомнений. Накачанный стимулятором фюрер мог бы с таким же успехом распространяться перед стенкой. Итог встречи: Муссолини согласился продолжить борьбу. Морелль был более чем удовлетворен. Казалось, своими инъекциями он творит большую политику. «Фюрер пребывал в добром здравии, – с ликованием писал он. – На обратном пути не было никаких осложнений. Вечером в Оберзальцберге фюрер сказал, что успехом этого дня он обязан мне».
После войны, пройдя в миллиметре от фармакологической правды, сотрудники спецслужб США предположили, что причина агрессивного поведения Гитлера во время встречи с Муссолини заключалась в метамфетамине. Никаких доказательств этому найти они не смогли. Каким образом от внимания американцев ускользнули сделанные Мореллем черным по белому заметки о юкодале, явствует из официального перевода на английский с большим трудом расшифрованных записей личного врача. В нем сотрудники Центра военной разведки армии США на европейском театре среди бесчисленных медикаментов, употреблявшихся Гитлером, ошиблись, назвав юкодал «энкадолом»[315].
Поскольку в списках болеутоляющих средств лекарство с таким названием не значится, ему не придали особого значения. Мысль о том, что речь в данном случае идет о юкодале, аналитикам в голову не пришла – тем более что средство под таким названием в США было неизвестно[316]. Неразборчивый почерк личного врача направил американцев по ложному пути.
Юкодал

Юкодал представляет собой нечто вроде смеси кокаина и морфина. На немцев можно положиться, когда нужно смешать какую-нибудь дрянь.
С появлением нового наркотика Морелль, которого Геринг язвительно называл «имперским мастером шприца» (Reichsspritzenmeister)[318], совершил наконец крупный прорыв. Теперь он пользовался особым расположением Гитлера и был единственным постоянным участником его ночных чаепитий, тогда как остальные все время менялись. «Он был просто обязан присутствовать»[319], – писала Траудль Юнге, секретарша Гитлера, отмечая возросшую роль Морелля, чьи отношения с фюрером давно превратились в симбиоз врача и пациента.
В финансовом плане дела личного врача тоже шли в гору. Он сказочно разбогател. В этом первом году юкодала – 1943-м, – хорошенько поразмыслив о том, каким образом можно расширить бизнес, он решил активно заняться опиумом. Это была весьма прибыльная отрасль, поскольку в условиях постоянно растущего спроса его всегда не хватало. После поражения Роммеля в Африке и высадки англо-американских войск в Касабланке маковые поля Марокко стали недоступны для Третьего рейха, также и маршруты поставок из Персии и Афганистана оказались перерезаны из-за военных действий. В Германии, в лабораториях «И.Г. Фарбен» / «Хёхст», с 1937 года проводились исследования с целью создания полностью синтетического заменителя природного морфина, но в то время средство, названное впоследствии поламидон – или, в другой версии, метадон, – находилось еще на стадии разработки. Потребность в эффективном болеутоляющем средстве для переполненных санитарных поездов и госпиталей росла день ото дня. Опиаты были удовольствием дорогостоящим – тем более в условиях такой широкомасштабной войны и с ее неисчислимыми ранеными.
Морелль не был бы Мореллем, если бы не увидел и в этой ситуации настоящую золотую жилу. Он расширял разветвленную сеть принадлежавших ему фирм в одиночку – посредством телефонных звонков и писем из своего служебного кабинета в Ставке фюрера. В столице Латвии Риге он приобрел фирму «Фармация» – она располагала опиумной лабораторией и имела значительные запасы сырья: «На складе хранится сырье для производства морфина на сумму около 400 000 рейхсмарок и для производства опиума на сумму примерно 200 000 рейхсмарок»[320]. Эти запасы обеспечили бы и потребности Гитлера. До сих пор все необходимые препараты поступали из берлинской аптеки «Ангел», но в последнее время аптекарь Йост несколько раз позволил себе «требовать рецепты, в соответствии с инструкциями об отпуске наркотических средств»[321].
Так личный врач Гитлера стал крупным производителем опиума. Во второй половине 1943 года, когда вермахт на востоке отступал по всему фронту, игра перешла на следующий уровень: изображая человека, отказывающего себе во всем и неустанно работающего на благо Германии[322], Гитлер предавался удовольствиям, даруемым юкодалом, в своей Ставке, в лишенном какого-либо комфорта бетонном бункере без окон. Можно только догадываться, в каких количествах он употреблял тогда наркотики. Достоверно известно, что к концу 1944 года Гитлер принимал 24 препарата. Но ограничивался ли он только этим? Бросается в глаза лапидарная буква «х», часто встречающаяся в записях Морелля. Привлекает внимание также примечание «инъекция как всегда». Что это может означать в случае с политоксикоманом, который употребляет по несколько дюжин различных средств в неделю?
Считается, что диктатура всегда связана с тайной: о том, как она действует, знают очень немногие, но она оказывает влияние практически на всех[323]. Так и практикуемое Мореллем лечение носило поистине тоталитарный характер. Никто не знал, что и в каких количествах – в буквальном смысле слова – вводилось Гитлеру, а лейб-медик оставался лицом неприкосновенным. У него имелось две возможности: либо ограничить потребление юкодала, либо зашифровать его название в записях, чтобы защитить себя и своего пациента от нападок извне. Если Гитлер просил увеличить дозировку – прямо или завуалированно, – окончательный выбор оставался за врачом. Вполне возможно, Гитлер настолько пристрастился к этому средству, что Морелль постоянно находился рядом, чтобы вкалывать ему «х», создавая тем самым биохимический буфер между ним и окружающим миром. В одном-единственном месте на полях имеется примечание, поясняющее, что «х» означает всего лишь глюкозу. Однако глюкоза в записях Морелля часто обозначается сокращением Trbz (от Traubenzucker), вследствие чего это пояснение выглядит неправдоподобным.
Итак, есть все основания полагать, что под «х» всегда подразумевался юкодал, который Гитлер принимал, чтобы выглядеть убедительно и вернуть – пусть и искусственным путем – ту харизму, какую он раньше получал самым естественным образом. Пресловутая сила внушения диктатора, проявлявшаяся в сложных ситуациях, общеизвестна. Так, 10 сентября 1943 года имперский министр пропаганды Геббельс записал в своем дневнике: «Несмотря на огромное напряжение прошедшего дня и прошедшей ночи, фюрер, против ожиданий, выглядел на удивление свежим […]. Он спал не более двух часов, а производил впечатление человека, только что вернувшегося из отпуска»[324]. Имперский комиссар Украины Эрих Кох с таким же восторгом писал о сильном впечатлении, производимом Гитлером: «Побеседовав с фюрером, я зарядился от него энергией и радостным воодушевлением»[325]. И когда 7 октября 1943 года на совещание в «Вольфшанце» съехались павшие духом рейхслейтеры и гаулейтеры, чтобы пожаловаться на усиление налетов авиации Союзников на немецкие города и бездействие люфтваффе, Гитлер, находившийся под воздействием стимулятора, произнес пламенную речь, в которой он в столь подкупающей манере выразил непоколебимую уверенность в победе, что его гости разъехались по своим разбомбленным вотчинам с твердой убежденностью в наличии у рейха секретного оружия, способного сокрушить любого врага. «11 часов: инъекция как всегда. Правое предплечье сильно распухло. Выглядит очень хорошо»[326], – записал Морелль в тот день. Даже когда чуть позже Гитлер полетел в Бреслау, чтобы в Зале Столетия поднять боевой дух нескольким тысячам унтер-офицеров из всех частей вермахта, Морелль был рядом, со шприцем наизготовку: «Инъекция как всегда»[327]. Результат: оглушительные крики «Зиг Хайль!», после чего преисполненные воодушевления молодые унтер-офицеры отправились на фронт, чтобы принять участие в обреченных на поражение битвах.
Ближайшие сотрудники Гитлера и генералы из Верховного командования, не подозревавшие о том, что их шеф принимает подобного рода допинг, зачастую реагировали на его оторванный от реальности оптимизм с непониманием и раздражением. Знал ли Гитлер что-то такое, чего не знали они? Может быть, он и в самом деле обладал строго засекреченным чудо-оружием, способным изменить ход войны? В действительности ощущением своего всесилия и непоколебимой уверенностью в победе, необходимой ему для того, чтобы, несмотря на панические сообщения со всех фронтов, поддерживать ее в других и вести их дальше за собой, Гитлер был обязан исключительно эйфории, вызываемой инъекциями. Типичная запись Морелля того периода: «12:30: ввиду предстоящего большого совещания (около 105 генералов), инъекция как до этого»[328].
На Рождество 1943 года, когда Красная армия начала Днепровско-Карпатскую операцию, ставшую продолжением начатого ей летом успешного наступления, Морелль получил подарок от статс-секретаря Министерства внутренних дел Баварии. Это было юбилейное издание «Фауста» Гёте, посвященное столетию первой публикации, с пожеланием, чтобы «Вы вспоминали не только своих мюнхенских друзей, но и студенческие годы, когда Вас, по Вашим словам, называли Мефистофелем». В этой фразе заключена суть драмы Гитлера и его личного врача. «И все же тогда, как и сейчас, Вы были привержены не злу, а добру»[329], – добавил статс-секретарь, естественно, не знавший истинного положения вещей. В ответном письме Морелль поблагодарил его за ценный подарок. Весьма сомнительно, что у него было время хотя бы пролистать книгу, поскольку «Пациент А» требовал практически круглосуточной заботы.
Усиливавшаяся биохимическая атака на фюрера имела еще один эффект: тем, кому приходилось беседовать с ним, в скором времени самим требовалась фармакологическая поддержка, чтобы вынести этот разговор. Общаться с усталым, изнуренным, длительное время употреблявшим стимуляторы Верховным главнокомандующим, не прощавшим уныния ни себе, ни другим, было не только сложно, но и небезопасно – особенно людям, чье благополучие и даже жизнь зависели от него. Гитлер не прощал слабостей. Тот, кто выглядел больным, сонным или даже просто недостаточно вдохновленным, тут же изгонялся. Фюрер неоднократно объяснял свое решение об отстранении от дел того или иного высокопоставленного лица состоянием его здоровья[330].[331] И опять Морелль был в выигрыше: поскольку в 1-м кольце ограждения «Вольфшанце» не было санитарного отделения, лейб-медик со своей полевой аптечкой выступал в роли бескорыстного спасителя. Например, слуга Гитлера Линге, заболев гриппом, получил от него юкодал, дабы поддерживать работоспособность и хорошее настроение. Это был далеко не единичный случай. У толстого доктора всегда имелся запас различных средств для офицеров, адъютантов и ординарцев, которые придавали им силы, столь важные для бункерной жизни. Он охотно помогал даже генералам, которые желали перед встречей с Верховным главнокомандующим обрести уверенность в себе и бодрость[332].
Наиболее эффективным средством считался первитин. Морелль, знавший об опасностях, которые таит в себе этот стимулятор, писал одной своей пациентке, просившей у него рецепт: «Он вовсе не придает силы, и это отнюдь не овсянка, а настоящий бич!»[333] Тем не менее он без всяких колебаний раздавал препараты фирмы «Теммлер», в результате чего активное употребление метамфетамина в «Вольфшанце» со временем распространилось и на Берлин[334]. Прослышав об этом, Конти, старый противник первитина, разослал письма рейхслейтеру Борману, всем гаулейтерам и руководящим партийным функционерам, где описывал вред этого так называемого «освежающего» средства. Он хотел, чтобы об этих злоупотреблениях стало известно и в высших эшелонах власти. Реакция Бормана на его письмо неизвестна.
Когда и посетители Гитлера стали принимать сильные наркотические средства, чтобы выдержать напряжение, вызываемое общением с фюрером, атмосфера ирреальности в тесном кругу нацистского руководства еще более усилилась. Длительное употребление «Пациентом А» стимуляторов, о которых никто не мог знать, оказалось заразным. Все члены его ближайшего окружения, как и он, утратили связь с реальностью.
Тайная служба перевалочного драгпункта

О том, насколько системный характер носило употребление наркотиков в нацистском государстве, свидетельствуют документы, которые указывают на существование сомнительных связей между Главным санитарным парком сухопутных войск и немецкой военной секретной службой. В 1943 году «большая аптека» вермахта поставила различными путями через Управление «Абвер-заграница» 568 килограммов чистого кокаина и 60 килограммов чистого героина[335]. Эти колоссальные объемы многократно превосходили годовую потребность всей медицинской отрасли Германии в данных веществах. Эти «специальные поставки» были осуществлены с разрешения Опиумного ведомства Имперского управления здравоохранения, но самим разведчикам ничего не досталось. Львиную долю получил отдел Z, ведавший организационными и административными вопросами разведывательной службы, а также отдел ZF, отвечавший за финансы. Только отдел ZF заказал полтонны гидрохлорида кокаина – на многие миллионы рейхсмарок. Может быть, наркотики шли на экспорт, а выручка расходовалась на оснащение новых дивизий? Или они вывозились за границу с целью установления международных контактов, чрезвычайно важных в те тяжелые для Третьего рейха времена?
В декабре 1943 года санитарный инспектор сухопутных войск направил письмо, в котором потребовал положить конец этим тайным махинациям. Он протестовал против передачи наркотиков «для лечебных целей в обычных дозировках»[336]. Но на шефа Абвера адмирала Канариса это требование не произвело никакого впечатления. И все же в апреле 1944 года два килограмма гидрохлорида кокаина, полтора килограмма гидрохлорида морфия и 200 граммов героина были поставлены действовавшей в Северной Африке «зондеркоманде Виммера», которая осуществляла акции саботажа против войск союзников – и, очевидно, вела бойкую торговлю наркотиками. По желанию получателя они поставлялись в оригинальной упаковке – «Кокаин фирмы „Мерк“, популярный во всем мире продукт из Дармштадта»[337]. Что стало с этими наркотиками, неизвестно по сей день. Один рейх – один дилер.
«Пациент Б»

Либо ты бросишь курить, либо я брошу тебя.
Адольф Гитлер Еве Браун[338]
Когда во время совещания 4 января 1944 года генерал-фельдмаршал фон Манштейн потребовал отвести назад войска, оборонявшиеся в излучине Днепра, во избежание еще одной военной катастрофы, Гитлер пришел в такое волнение, что у него «начались спазмы», и он послал за Мореллем, который сделал ему успокаивающий, вызывающий эйфорию укол юкодала[339]. В этот же день Красная армия перешла восточную границу Польши 1939 года, неудержимо приближаясь к рубежам Третьего рейха. Спустя пять дней Гитлер вновь потребовал сильный опиоид «по причине вздутия живота (возбуждения)», как записал Морелль[340], когда же вскоре после этого диктатор обратился по радио к своему народу, личный врач отметил в дневнике: «17:40: Перед большим выступлением (по радио, трансляция утром) инъекция как всегда»[341].
В конце февраля 1944 года, когда перед вермахтом замаячила вполне реальная перспектива в скором времени полностью потерять Украину, Гитлер уехал в заснеженный «Бергхоф», в свое горное, застывшее в снегах кукушкино гнездо Оберзальцберг, где жила его возлюбленная Ева, которая была девятнадцатью годами моложе. Здесь он мог наблюдать за воронами и есть теплые сладкие пироги, испеченные по семейному рецепту супруги Морелля Ханни, «лучшие пироги в мире»[342].
За огромными панорамными окнами большого зала с автоматически опускавшимися стеклами падали толстые хлопья снега. Отсюда открывалась величественная картина укутанного в белое покрывало, таинственно поблескивавшего в свете зимнего дня Унтерсберга, где, согласно легенде, спал, ожидая своего воскрешения и восстановления царства всеобщего благоденствия император Барбаросса. Однако Гитлер отнюдь не радовался снегу. После поражения под Сталинградом его вид вызывал у него чуть ли не мистический ужас, и он называл его саваном гор. Вследствие этого фюрер почти не выходил за порог.
Положение немцев продолжало ухудшаться: привыкшие к зимним холодам русские готовились отвоевать Крым; англичане, вселяя ужас в население Германии, методично бомбили Берлин и другие города замерзшего рейха; болгары, румыны и венгры раздумывали, как бы разорвать союз с Гитлером; в Италии американцы теснили части вермахта все дальше на север, приближаясь к Риму. Успешные фельдмаршалы, такие как фон Манштейн[343] и Клейст[344],[345] были отстранены от командования войсками за то, что не желали ничего слушать и настаивали на своей точке зрения.
У Морелля же было все в порядке. 24 февраля 1944 года он получил от своего благодарного пациента Рыцарский крест за военные заслуги. Во время церемонии вручения высокой награды Гитлер назвал его своим спасителем, талантливым врачом, прогрессивным, хотя и непризнанным, исследователем в области лечения витаминами и гормонами[346]. В качестве благодарности личный врач вскоре после этого впервые сделал ему «инъекцию витамультина форте (по причине усталости, для поднятия тонуса). До нее он был усталым и изнуренным из-за недостатка сна. После нее сразу ожил. Два часа беседовал с имперским министром иностранных дел. Вечером, во время ужина, выглядел гораздо более оживленным, нежели днем. Фюрер чрезвычайно доволен!»[347]
Все чаще Мореллю приходилось заниматься также и Евой Браун. С «Пациентом Б» у него не было особых проблем, поскольку она требовала те же медикаменты, что и «Пациент А», чтобы находиться на одной волне со своим возлюбленным. Только в случае с гормонами Морелль отступал от этой синхронизации. Если Гитлер получал тестостерон для повышения либидо, то Браун принимала средства для прерывания месячных, дабы между ними в буквальном смысле слова существовала химическая гармония и в перерывах между все более продолжительными совещаниями они добивались хотя бы сексуальных успехов. Гитлер стремился к ним, вопреки слухам, – во всяком случае, он утверждал, что внебрачные связи полезны во многих отношениях, поскольку они являются следствием естественного влечения двух людей друг к другу. Он был убежден в благотворном влиянии плотской любви на многие аспекты человеческой жизни: без нее не было бы ни искусства, ни живописи, ни музыки. Ни одна культурная нация, включая религиозных итальянцев, не обходится без внебрачных связей. Косвенные свидетельства о характере половых связей в «Бергхофе» привел все тот же Морелль, сообщив после войны для протокола о том, что Гитлер не раз отказывался от медицинского осмотра, дабы скрыть раны на своем теле, причиненные в результате агрессивного сексуального поведения Евы Браун[348].
Весной 1944 года, несмотря на катастрофическое военное положение, в Германии все еще было распространено идеализированное представление о жизни фюрера. «Бергхоф», чьи стены были увешаны картинами старых мастеров, играл важную роль в национал-социалистской пропаганде и внес большой вклад в формирование культа фюрера. Когда господин в шляпе и с собакой остановился на опушке весеннего леса и устремил многозначительный взгляд вдаль, Ева, обученная лично имперским фотографом Генрихом Гоффманом, включила кинокамеру «Агфа Мовекс», дав предварительно режиссерские указания. Еще и сегодня в Интернете можно найти кадры, снятые молодой возлюбленной фюрера на ручную камеру. Глядя на них, можно подумать, что Гитлер был самым аскетичным, самым добрым, самым целомудренным человеком на свете. Никаких инъекций, он гладит олененка или ребенка, прячет пасхальные яйца, в то время Шпеер снует по террасе в светло-сером костюме в полоску. На этих кадрах можно увидеть и лейб-медика, уплетающего торт с добродушной улыбкой.
Однако, когда Ева Браун выключала камеру, маски сбрасывались, и она опять впивалась ногтями в руку своего возлюбленного и кусала его губы, пока они не начинали кровоточить. Во время чаепития рука Гитлера дрожала так, что чашка выбивала дробь по блюдцу, что производило на присутствующих неприятное впечатление. Не успевал Морелль подняться по лестнице к себе в комнату, как ему вновь пришлось спускаться. Лейб-медик не знал покоя – в нем нуждались все. Прибегать к услугам тучного доктора считалось хорошим тоном. Ряды пациентов Морелля расширились за счет представителей высшего общества рейха и союзных стран: он лечил Муссолини, который получил кодовое имя «Пациент Д», промышленников Альфреда Круппа и Августа Тиссена (гонорар 20 000 марок)[349], многочисленных гаулейтеров и генералов вермахта, Лени Рифеншталь, которая употребляла морфин, главу СС Гиммлера, имперского министра иностранных дел фон Риббентропа («Пациент Икс»), имперского министра вооружений Шпеера, японского посла генерала Осиму Хироси, супругу рейхсмаршала Геринга, которая с интервалом в два дня получала инъекции витамультина форте – что тщательно скрывалось[350].
К Мореллю стекался неиссякаемый поток влиятельных нацистов, хотя многие из них просто стремились таким образом продемонстрировать свою близость к Гитлеру и тем самым укрепить свои позиции. Больше всего времени у лейб-медика отнимал, естественно, его главный пациент. Однажды Морелль, сам испытывавший недомогание, жаловался одной своей пациентке – супруге имперского министра экономики Функа: «Мне нет покоя ни днем, ни ночью. В 12 часов я еду к фюреру на тот случай, если ему потребуются какие-либо процедуры, в 14 часов возвращаюсь в отель, ложусь в постель и прихожу в себя, чтобы в скором времени опять ехать к фюреру». Между тем лейб-медик сам сидел на игле, и доктору Веберу, который принял его практику в Берлине, приходилось ездить в весьма отдаленный «Бергхоф», поскольку «он, как никто другой, делает инъекции и единственный, кто уверенно попадает мне в вену»[351]. Что именно при этом колол себе Морелль, не сообщается.
В эту первую половину 1944 года повседневную жизнь в «Бергхофе» определяли болезни, лекарства и массовые убийства. Кегельбан, пользовавшийся популярностью еще в 30-е годы, больше почти не использовался. Из страха перед воздушными налетами знаменитые панорамные окна завесили маскировочными сетями. Обитатели резиденции фюрера влачили убогое существование, сидя на скамье у печки или в дорогих креслах, взирая на запыленные гобелены – словно вампиры, боящиеся дневного света. Даже в солнечную погоду в доме горел электрический свет. Толстые ковры покрывал налет плесени.
На 57-й день рождения фюрера в гости к нему пожаловал гросс-адмирал Дёниц. Он сообщил Верховному главнокомандующему о создании спецподразделения, снабженного чудо-оружием, подарил ему модель самой маленькой подводной лодки, только что поступившей в производство, и попросил распорядиться, чтобы порты Балтийского моря были зарезервированы для этих новинок. Гитлер, увлекшийся игрушкой, словно ребенок, сразу же пообещал Дёницу это сделать. От своего личного врача в качестве подарка на день рождения «Пациент А» получил инъекцию коктейля[352], в состав которого входили «х», витамультин форте, камфора и строфантин – растительное средство для профилактики инфаркта, за которой на следующее утро последовали инъекции прострофанты – препарата, разработанного фирмой Морелля «Хамма», также предназначенного для больных со слабым сердцем, – глюкозы внутривенно, снова витамультина и сомнительного десерта в виде приготовленного в домашних условиях препарата из печени[353], внутримышечная инъекция которого сегодня полностью погубила бы репутацию врача, сделавшего ее, и, возможно, отправила бы его за решетку. «Пациент А» от всей души поблагодарил своего личного врача – единственного человека, способного помочь ему.
Праздничный обед по случаю дня рождения был прерван сигналом воздушной тревоги. Завыли сирены, был поспешно включен большой аппарат по созданию искусственного тумана, и «Бергхоф» погрузился в белую мглу, подобно мистическому Авалону, отгороженному от мира непроницаемым покровом. Опасаясь ухудшений в работе сердца и «испытывая трудности с дыханием из-за выпущенного газа»[354], Морелль очень скоро сбежал в долину.
К ужину все было в порядке. Гитлер в очередной раз продемонстрировал свое моральное превосходство, заявив гостям, что говяжий бульон – это «вытяжка из трупа», и выбрал себе гарцкий сыр с пудингом из шпината, фаршированные огурцы, ячменный суп, кольраби, шесть плиток витамультина, а также принял юфлат, пилюли от вздутия живота и экстракт сердечной мышцы свиньи в фосфорной кислоте для общего укрепления организма. К концу ужина мнимый вегетарианец начал клевать носом, сжимая в руке нож и держа согнутые пальцы на животе, в то время как его волшебный доктор, известный своим отвратительным поведением за столом, сидел, откинувшись на спинку кресла, за обязательным стаканом портвейна, как всегда, зловеще вращая глазами за толстыми стеклами очков, что производило весьма неприятное впечатление. Они оба имели проблемы с сердцем и оба быстро старели.
Ева велела растопить камин и поставила американскую пластинку с джазом. Она хотела этим вечером посмотреть в тысячный раз «Унесенные ветром» – Кларк Гейбл был ее любимым актером, – но рейхслейтер Борман, сверкнув сделанным из украденного у евреев золота зубом, цинично улыбнулся и махнул рукой: «Фюрер нуждается не в кино, а в хорошей выпивке»[355]. Морелль вздрогнул, решив, что обращаются к нему, и устыдился своей дремоты. Дабы скрыть смущение, он принялся рассказывать анекдот, который, впрочем, все уже знали, из своей прошлой жизни, когда он служил судовым врачом в Африке. Затем подали яблочный пирог, после которого Гитлер унимал желудочные колики с помощью юкодала в своих личных покоях: «Когда я введу иглу вам в вену, пожалуйста, начинайте медленно считать про себя. Когда досчитаете до пятнадцати, почувствуете, как боль проходит»[356].
В течение нескольких недель, последовавших за его днем рождения, в то самое время, когда Красная армия готовила операцию «Багратион», чтобы в конце июня проложить себе дорогу на Восточную Пруссию, здоровье Гитлера неуклонно ухудшалось. Ева, которую почти постоянно сопровождали ее черные скотчтерьеры Штази и Негус, проявляла все большую тревогу, наблюдая за тем, как ее стареющий возлюбленный с каждым днем слабеет и выглядит все более болезненным. Когда она посетовала на то, что он ходит согнувшись, Гитлер пытался отшутиться: просто у него в кармане тяжелый ключ, призванный преодолеть его прогрессирующую немощь. Тем не менее, стоило ему постоять немного на балконе, у него начиналась дрожь в коленях. В ясную погоду они смотрели на далекий пылающий Мюнхен, и Ева со страхом задавалась вопросом: стоит ли еще ее шикарный домик в престижном районе Богенхаузен, который он ей купил. На пределе возможностей находилось не только физическое состояние Гитлера, и Геббельс откровенно лгал в своей записи в дневнике, сделанной 6 июня 1944 года, в день высадки Союзников в Нормандии: «Профессор Морелль помогает мне поправить немного пошатнувшееся здоровье. В последнее время он также служит надежной опорой для фюрера в плане поддержания его здоровья. Я вижу это во время встреч с фюрером. Он прекрасно выглядит и пребывает в хорошем настроении»[357].
В действительности настроение Гитлера в день «Д» – когда был заколочен еще один гвоздь в крышку гроба нацистского государства – было подвержено резким перепадам. В девять часов утра за завтраком он надрывно вопрошал: «Что это, вторжение или же нет?»[358] Морелль поспешил впрыснуть ему препарат «х»[359], и он сразу успокоился, повеселел, сделался обходительным, наслаждался хорошей погодой и дружески хлопал по плечу каждого, кто попадался ему навстречу. На совещании в 12 часов, к изумлению всех присутствующих, лицо Гитлера светилось улыбкой, несмотря на отчетливо вырисовывавшуюся военную катастрофу, а за последовавшим обедом – суп с манными клецками, шампиньоны с рисом, яблочный пирог – он разразился бесконечным пафосным монологом. На сей раз речь шла о слоне, самом сильном животном, которое, как и он сам, испытывает отвращение к мясу. Далее Гитлер описал ужасы скотобойни, которую он однажды посетил в оккупированной Польше. Там девушки в резиновых сапогах ходили по щиколотку в крови. Тем временем Морелль готовил для него следующую инъекцию препарата из желез забитых животных.
Вечером 6 июня Гитлер все еще тешил себя надеждой, что это не реальное вторжение, а отвлекающий маневр, предпринятый с целью подтолкнуть его к опрометчивым действиям. Однако это не соответствовало действительности. Около полуночи Союзники, заставшие немцев врасплох, прорвали их оборону на протяжении 50 километров. Так возник Западный фронт. В военном отношении у Третьего рейха больше не было никаких перспектив. Но в тот день у Гитлера все-таки нашлась причина для радости: Геббельс наконец бросил курить.
14 июля 1944 года фюрер оставил свой «Бергхоф» навсегда. Во время перелета в «Вольфшанце» шторки на иллюминаторах были задернуты. «Пациент А» «страдал от гриппа и конъюнктивита на обоих глазах. Левый глаз у него слезился»[360]. Он получил адреналиновый раствор и одновременно известие о продвижении Союзников по территории Франции на восток, в направлении границ Германии, навстречу Красной армии и о новых авианалетах на немецкие города. Усталым движением Гитлер надел очки и принялся читать поступившие сообщения. Вниз из иллюминатора он не смотрел.
Покушение и его фармакологические последствия

Сооружения «Вольфшанце» утопали в сочной зелени, жарко светило солнце, шелестела листва. Тео Морелль, защищаясь от комариных укусов, повесил на свою причудливой формы фуражку противомоскитную сетку. Деревянные бараки Ставки фюрера были обнесены стеной с целью защиты их от осколков. Геббельс вновь закурил, и 20 июля 1944 года «в 11:15 „Пациент А“ получил инъекцию как всегда»[361]. В карточке данный препарат отмечен как «х».
Подкрепившись подобным образом, Гитлер направился к одноэтажному зданию, в котором в тот судьбоносный день проводилось совещание. Перед его дверями стояли несколько офицеров. Диктатор сдвинул брови так, что вздутие на лбу стало еще заметнее, поздоровался с каждым из офицеров за руку и вошел в здание, все десять окон которого были распахнуты вследствие удушающей жары. В то время как остальные 24 участника расположились за длинным дубовым столом, фюрер сел на табурет и принялся вертеть в руках лупу. Стоявший справа от него генерал-лейтенант Хойзингер обрисовал в мрачных красках положение на Восточном фронте. Немного опоздавший граф Клаус Шенк фон Штауффенберг пожал Гитлеру руку и задвинул свой коричневый портфель под стол, как можно ближе к фюреру. Спустя некоторое время он покинул комнату, стараясь не привлекать к себе внимания. В 12:41 один адмирал поднялся из-за стола и подошел к окну, подышать свежим воздухом. Гитлер наклонился вперед, перегнувшись через стол, чтобы лучше видеть карту, и подпер рукой подбородок, поставив локоть на стол. Часы показывали 12:42. Выступавший с докладом генерал произнес: «Если сейчас, наконец, не отвести войска от озера Пейпус, последует катастрофа…» В этот момент раздался страшный грохот.
«Я отчетливо увидел адскую вспышку и тут же подумал, что это может быть только английская взрывчатка, ибо немецкие взрывчатые вещества не дают такого яркого пламени»[362]. Описание взрыва, приведенное Гитлером, звучит так, будто он наблюдал его со стороны. Ударная волна отбросила фюрера от середины комнаты к двери. Находясь под воздействием «х», он воспринимал действительность так, словно был закутан в вату, и чувствовал себя неуязвимым, подобно Зигфриду Вагнера, в то время как вокруг него стонали тяжелораненые генералы с обгоревшими волосами. Вскоре после этих событий Гитлер рассказывал, будто вовсе и не являлся их участником: «Сквозь сильное задымление трудно было что-либо рассмотреть более или менее отчетливо. Я видел лишь контуры лежавших на полу шевелившихся фигур. Сам я лежал рядом с левым косяком двери, заваленный обломками деревянных брусьев. Но только одному мне удалось встать и выйти на улицу. У меня кружилась голова, сознание немного помутилось»[363].
Морелля взрыв застал в его рабочем кабинете, и он поначалу решил, что это упала авиабомба. Однако через несколько секунд в дверь ворвался слуга фюрера Линге: профессор должен срочно явиться к фюреру. Лейб-медик быстро схватил свой черный чемоданчик и выволок свое тучное тело на летнюю жару. На земле лежал генерал без ноги и без глаза. Морелль хотел оказать ему помощь, но Линге потянул его за руку: фюрер важнее.
Они нашли его сидящим на кровати в своем бункере. По лицу блуждала безмятежная улыбка – несмотря на то что лоб был в крови, волосы на затылке выгорели, а на икре красовался ожог второй степени размером с ладонь. «Кейтель и Варлимонт привели меня сюда, – сообщил диктатор чуть ли не с радостным выражением лица. – По дороге я заметил, что у меня довольно сильно порваны брюки и сквозь дыры виднеется голое тело. Я умылся, поскольку был похож на негра, а потом переоделся»[364].
Поскольку через два часа в «Вольфшанце» должен был прибыть с государственным визитом Муссолини, Морелль, по настоянию Гитлера, ввел ему препарат «х» – второй раз за этот день. Представляется весьма маловероятным, что речь идет всего лишь о глюкозе, а не об эффективном болеутоляющем средстве. В теле «Пациента А» застряли десятки мелких осколков, удалить которые можно было только с помощью болезненной процедуры. Однако Гитлера все это мало заботило. У него кровоточили порванные барабанные перепонки, но он даже не морщился, производя на всех впечатление своей мнимой смелостью.
В медицинской карте «Пациента А» Морелль отметил, что Гитлер не выказывал никаких признаков беспокойства. Пульс у него был, как всегда, в норме. Тем не менее лейб-медик попросил его соблюдать постельный режим. Но взбодренный инъекцией Гитлер, уже надевший начищенные Линге ботинки, заявил, что здоровому человеку, каковым является он, просто смешно лежать в постели. Набросив черную накидку, он отправился на железнодорожную станцию «Вольфшанце» и встретил там Муссолини, который, увидев внешне невредимого Гитлера, озадаченно воскликнул: «Это был знак небес!»[365]
В действительности это покушение затронуло Гитлера гораздо сильнее, нежели казалось поначалу. Он очень плохо слышал, а к вечеру, когда действие «х» ослабло, стал испытывать боль в руках и ногах. Из обоих ушей продолжала непрерывно сочиться кровь. Серьезно пострадала и его психика. В соответствии с принятым графиком, «Пациент А» получал через день свой препарат «х» в качестве средства от боли и последствий нервного шока. В этот критический момент попытки государственного переворота он не мог позволить себе отойти от дел. Образ непобедимого и даже неуязвимого героя больше не работал. Когда неделю спустя Гитлер принимал группу офицеров, те, увидев, в каком состоянии он находится, пришли в замешательство, и приветствие «хайль» прозвучало не как обычно, а нестройно и неуверенно. Для них вдруг стало очевидно, какая пропасть существует между реальным фюрером и тем, как его все представляют.
И, наконец, кокаин!

О ночь! Я уже принял кокаин, / и кровь его разносит по телу, / волосы седеют, годы бегут, / я должен, должен испытать всю полноту чувств / еще раз, прежде чем уйду.
Ввиду повреждения у Гитлера обеих барабанных перепонок из расположенного неподалеку от «Вольфшанце» госпиталя к нему вызвали доктора медицины, отоларинголога Эрвина Гизинга. Он тоже сразу заметил, в каком состоянии находится глава государства. Нацистская пропаганда долгие годы говорила о фюрере как о «могучем, таинственном сверхчеловеке»[367], а Гизинг увидел перед собой сутулого, хромающего человека в темно-синем полосатом банном халате и домашних тапочках на босу ногу. Доктор подробно описывает свое впечатление: «Лицо его было бледным и слегка опухшим, под налитыми кровью глазами висели мешки. Его взгляд отнюдь не оказывал того гипнотического воздействия, о котором так много писала пресса. В глаза мне бросились резкие складки, пролегавшие от носа к уголкам рта. Пересохшие, потрескавшиеся губы, заметная проседь в не совсем опрятных волосах, полоса пробора, отступающая назад, почти до позвоночника. Лицо тщательно выбрито, но кожа довольно дряблая, что я отношу на счет усталости. Неестественно громкий, крикливый, хриплый голос […]. Пожилой, усталый, изможденный человек, который должен больше отдыхать, дабы беречь свои силы»[368].
Врач-невролог не обнаружил у «Пациента А» каких-либо явных отклонений: отсутствие галлюцинаций, хорошая концентрация внимания, превосходная память, нормальная ориентация во времени и в пространстве. Но при этом: «Крайности в эмоциональных оценках – либо любовь, либо ненависть. Склонность к продолжительным монологам. При этом высказывания достаточно осмысленные и вполне уместные […]. Психическое состояние фюрера весьма неоднозначно».
Что касалось барабанных перепонок, Гизинг выявил серповидную трещину в левой и небольшую рану в правой. Обрабатывая кислотой нежную ткань, доктор поражался чрезвычайной нечувствительности Гитлера. Он не испытывал ни малейшей боли, о чем заявлял с гордостью. Боль якобы делает человека сильнее духом. Гизинг не мог знать о том, что невосприимчивостью к боли фюрер был обязан фармакологическим заботам своего личного врача. Морелль также мало знал о процедурах, которые проводил в отношении «Пациента А» отоларинголог. «Доктор Гизинг не посвящает меня в подробности своего лечения», – с недовольством отмечал Морелль[369]. Между двумя врачами с самого начала возникла взаимная неприязнь. Когда Морелль встретил Гизинга во время его первого визита вопросами: «Кто вы? Кто вас вызвал? Почему вы не представились мне?», тот моментально парировал: «Как офицер, я должен представляться только моим воинским начальникам, а не гражданским лицам»[370]. С тех пор лейб-медик старался избегать приезжего отоларинголога.
С нескрываемым сарказмом описывает Гизинг типичную мизансцену визита своего коллеги: «Тяжело дыша, Морелль врывается в комнату. Он подает руку одному лишь Гитлеру и взволнованно спрашивает его, не случилось ли ночью что-нибудь экстраординарное. Тот отвечает отрицательно. Спал он хорошо и даже без проблем переварил салат из зелени, который съел за ужином. Затем Гитлер встает, стягивает с себя с помощью Линге китель, снова садится в кресло и закатывает левый рукав. Морелль делает Гитлеру инъекцию. Он извлекает иглу шприца и вытирает платком место укола. Затем покидает комнату и направляется в ванную комнату, держа в правой руке использованный шприц, а в левой три использованные ампулы – одну большую и две маленькие. Там он промывает одной рукой шприц и выбрасывает ампулы в туалет. После этого он моет руки, возвращается в комнату и прощается со всеми присутствующими».
Но и Гизинг приходил к своему фюреру не с пустыми руками. Его излюбленным лекарством, призванным утолять боль в ушах, носу и горле, было не что иное, как кокаин, который нацисты отвергали, называя «еврейским дегенеративным ядом». Данный выбор вовсе не так уж странен, как может показаться на первый взгляд: в те времена выбор средств местной анестезии был не столь широк[371], и кокаин, в качестве лекарства, продавался в каждой аптеке. Если верить Гизингу, единственному в данном случае источнику, с 22 июля по 7 октября 1944 года, то есть в течение 57 дней, он свыше 50 раз смазывал главе государства нос и горло средством, весьма популярным в высших слоях общества, используя его наиболее эффективным способом. Это было абсолютно чистое, первоклассное вещество – знаменитый кокаин фирмы «Мерк», доставлявшийся в Берлин курьерским поездом в виде в высшей степени психоактивного 10-процентного «кокаинового раствора» в запечатанных бутылках, за наполнение которых – в соответствии с предписаниями – нес ответственность аптекарь СС из Имперского управления здравоохранения. В «Вольфшанце» слуга Гитлера Линге хранил их под замком.
И это откровенное употребление наркотиков биографы Гитлера фактически обходят молчанием[372], хотя в силу того, что вызываемое данными средствами состояние эйфории имело большое значение в критический период, последовавший за покушением, оно, безусловно, заслуживает внимания. Визит проходил следующим образом: по утрам, в определенное время, хирург Брандт отводил своего коллегу Гизинга за гостевой бункер, где после 20 июля были значительно усилены меры безопасности. Там сумка Гизинга открывалась, каждый инструмент проверялся и извлекалась лампочка для исследования уха. Гизинг должен был снять свою форменную фуражку, выложить на стол содержимое карманов брюк и кителя и вывернуть их наизнанку. Носовой платок и ключи ему возвращали, а остальное он получал потом. Его тщательно обыскивали, ощупывая сверху донизу. Однако на кокаин этот строгий контроль не распространялся, поскольку он хранился в бункере. Далее в действие вступал Линге, который доставал из сейфа в служебном помещении бутылку и приглашал Гизинга войти[373].
Гитлеру изменение меню пришлось по вкусу. Согласно отчету Гизинга, он утверждал, что благодаря кокаину голова у него становится легче, а мышление яснее[374]. Отоларинголог объяснил ему, что процедура «оказывает медикаментозное воздействие на распухшую слизистую оболочку носа и облегчает дыхание через нос. Этот эффект сохраняется в течение максимум 4–6 часов. После этого он может вдохнуть небольшое количество кокаина, действие которого прекратится спустя некоторое время». Гитлер якобы спросил его, нельзя ли производить это смазывание один или два раза в день – хотя с 10 сентября 1944 года слуховые проходы у него были в порядке. Гизинг, увидев, как восходит его звезда, ответил утвердительно, но предупредил пациента о том, что кокаин из слизистой оболочки носа полностью абсорбируется и поступает в кровоток, и вследствие этого предостерег от слишком больших доз. Тем не менее Гитлер потребовал дальнейшего проведения процедуры, а спустя несколько дней заявил – несмотря на обильное потоотделение – об успехе лечения: «Хорошо, доктор, что вы здесь. Кокаин все же чудесная вещь, и я рад, что вы нашли подходящее средство. Вы избавили меня на некоторое время от головных болей».
Причиной головных болей являлся несмолкаемый грохот, стоявший в те дни в «Вольфшанце» и действовавший на нервы всем обитателям Ставки: солдаты строительных частей с помощью тяжелой техники и отбойных молотков возводили новый, более укрепленный бункер для фюрера. Переносить этот шум «Пациент А» мог только с помощью кокаина. Благодаря этому аналептику он опять чувствовал себя совершенно здоровым: «Теперь у меня снова совершенно ясная голова, и я чувствую себя очень хорошо». Лишь одно тревожило его: «Надеюсь только, что вы не сделаете из меня кокаиниста», – сказал он своему новому фавориту, на что Гизинг заметил: «Настоящий кокаинист нюхает сухой кокаин». Гитлера это успокоило: «У меня нет ни малейшего намерения становиться кокаинистом».
Фюрер продолжал полоскать нос кокаиновым раствором и, обретая таким образом уверенность в себе, ходил на совещания. Для него было ясно как день: война против русских обязательно будет выиграна, тем или иным образом! Когда 16 сентября 1944 года он получил от Гизинга очередную дозу, на него вдруг снизошло одно из его традиционных псевдогениальных озарений, и он довел до сведения изумленного окружения, что, несмотря на превосходство противника в людях и технике, собирается перейти в наступление на Западном фронте. Он тут же сформулировал приказ, требовавший от сражавшихся там солдат «фанатической решимости»[375]. Хотя все отговаривали его от этой бесперспективной затеи – второго наступления в Арденнах, – диктатор был непреклонен и не дал сбить себя с толку: великая победа непременно будет одержана!
Приверженность Гитлера кокаину, воздействие которого устраняло все сомнения и внушало несбыточные иллюзии, начинала беспокоить Гизинга, и он вознамерился прекратить процедуры смазывания. Но Гитлер не желал отказываться от них: «Нет, мой доктор, продолжайте делать их. Сегодня утром я опять ощущал страшный шум в голове – наверное, из-за насморка. Заботы о будущем Германии с каждым днем все больше сжигают меня»[376]. Но соображения врачебной этики у Гизинга перевесили необходимость подчинения служебному долгу, и он отказал Гитлеру. В тот день, 26 сентября 1944 года, Гитлер заупрямился и отказался идти на совещание, заявив, что положение на Восточном фронте, который грозил вот-вот рухнуть, его больше не интересует. Испуганный Гизинг пошел на попятный и пообещал ему кокаин, но взамен потребовал, чтобы Гитлер прошел полное медицинское обследование, от которого тот постоянно отказывался. На сей раз он согласился и 1 октября 1944 года, немного поломавшись, предстал перед врачами обнаженным – только для того, чтобы выпросить желанный кокаин: «Давайте не будем за разговорами забывать о лечении. Пожалуйста, посмотрите еще раз мой нос и смажьте его этим кокаиновым раствором, чтобы у меня исчезла тяжесть в голове. У меня сегодня важные дела»[377].
Гизинг подчинился и нанес ему на слизистую оболочку носа раствор – но на этот раз в такой дозе, что Гитлер якобы потерял сознание и на короткое время возникла опасность остановки дыхания. Так, согласно рассказу отоларинголога, этот убежденный трезвенник, как он сам себя называл, едва не лишился жизни из-за передозировки наркотика.
Спидбол

Гитлер с приязнью относился ко всем наркотическим средствам, за исключением алкоголя. У него не было зависимости от какого-то конкретного вещества, ему требовалось то, что создает приятную, искусственную реальность. Так, в течение короткого промежутка времени он стал страстным приверженцем кокаина, но в середине октября 1944 года отказался от привычных наркотических средств и перешел к другим стимуляторам. Подобное зачастую свойственно кокаинистам. Гитлер приукрашивал действительность, принимая позу героя: «Несколько недель после 20 июля были худшим временем в моей жизни. Это был настоящий подвиг, какой не может представить себе никто, ни один немец. Несмотря на серьезные осложнения, часами длившиеся головокружения и плохое самочувствие, я держался стойко и с железной энергией боролся со всем этим. Нередко возникала опасность полного краха, но я, благодаря своей силе воли, преодолевал это критическое состояние»[378].
Если словосочетания «железная энергия» и «сила воли» заменить словами «юкодал» и «кокаин», то мы станем немного ближе к истине. Адъютант фюрера по люфтваффе Николаус фон Белов также оставил описания своего фюрера, опираясь на изначально ложные понятия: «Он держался только за счет своей сильной воли и высокой силы духа»[379]. В действительности это были сильный кокаин и высокая доза юкодала. Последний теперь употреблялся в больших количествах – по сравнению с предыдущим годом его доза увеличилась на 0,02 грамма, то есть вдвое, что в четыре раза превышало среднюю дозу при медикаментозном использовании[380].
В эти недели коктейль из кокаина и юкодала в крови фюрера преобразовался в классический спидбол: седативное действие опиоида компенсировало возбуждающий эффект кокаина. Вызываемые ими с одной стороны – эйфория, с другой – возбуждение равнозначны фармакологическому наступлению на организм на двух фронтах, при котором два мощных противоположных по биохимическому составу средства борются за господствующее положение. При этом возникают сильные перегрузки в системе кровообращения и бессонница, а печень отчаянно обороняется от агрессии ядов.
Что касалось искусственного рая, этого у диктатора в последнюю осень войны и его жизни было в изобилии. Когда во время совещаний «Пациент А» восходил на свой созданный с помощью фармакологических средств Олимп, опираясь несгибавшимися ногами на пятки, размахивая руками, разглагольствуя, считая себя способным ясно мыслить и представляя окружающий мир таким, каким, по его мнению, ему подобает быть, генералы, давно протрезвевшие, благодаря удручающему положению на фронтах, не имели шансов достучаться до его рассудка. Принимаемые медикаменты поддерживали в сознании Верховного главнокомандующего иллюзию благополучия, возводили вокруг него непроницаемую стену, сквозь которую никто не мог пробиться. Любое сомнение отметалось с безапелляционной уверенностью, имевшей искусственное происхождение[381]. Мир вокруг него мог лежать в руинах, его действия могли стоить жизней миллионам, а фюрер был абсолютно убежден в своей правоте, когда в его жилах бурлили стимуляторы.
В юности Гитлер читал «Фауста» Гёте. Всей душой восприняв результаты деятельности доктора Зертюрнера, который, будучи молодым врачом в эпоху Веймарского классицизма, открыл морфин и поэтому считался праотцем юкодала и всех остальных опиоидов, «Пациент А» осенью 1944 года заключил пакт с дьяволом. Болеутоляющие средства не только устраняли спазмы в кишечнике – это был лишь видимый признак их действия, – но и на некоторое время приукрашивали реальность в его сознании. Найти доказательства клинической зависимости от такого вещества не представляется возможным, но о частоте его употребления позволяют судить с большим трудом поддающиеся расшифровке записи в календаре Морелля за сентябрь 1944 года. То, что юкодал попадал в кровеносную систему Гитлера под обозначением «х» или же вообще без всякого обозначения, не исключено и даже весьма вероятно. Если человек начал употреблять юкодал и имел к нему доступ, он, как правило, уже не мог остановиться.
23, 24/25 и 28/29 сентября 1944 года «Пациент А» принимал сильное болеутоляющее средство, то есть три раза в течение одной недели с интервалом в один день. Это типичная схема для человека, страдающего зависимостью к этому препарату; вариант использования его в медицинских целях исключается. Весьма примечательна его комбинация с юпаверином, средством, снимающим судороги, которое является синтетическим аналогом вещества растительного происхождения папаверина, расслабляющего мышцы, получаемого из сонного мака – сравнительно безвредного, поскольку оно не вызывает зависимости. Двойная упаковка – специально это задумано или нет – способствует сокрытию характера содержимого. Гитлер уже давно путал сходные названия лекарств и требовал юпаверин, имея в виду юкодал. Морелль вспоминал: «Фюрер был чрезвычайно доволен, благодарно жал мне руку и говорил: „Какое счастье, что у нас есть юпаверин“»[382].
Можно только догадываться, как чувствовал себя диктатор после внутривенной инъекции 0,02 грамма сильнодействующего вещества, когда спустя мгновения он сначала ощущал его воздействие на слизистой оболочке рта – «вкус», в соответствии с жаргоном наркоманов. Вероятно, с ним происходило то же самое, что и с Зигфридом, после того как тот убил дракона, добыл сокровище, утонул в объятиях Кримхильды, усыпал все вокруг золотом и растворился в счастливом блаженстве. Прилив энергии всегда наступал внезапно, в течение нескольких секунд: это была в высшей степени благодатная, умиротворяющая сила, и, когда Гитлер говорил: «Доктор, я так радуюсь, когда вы приходите по утрам»[383], он был как никогда искренен. Ибо утренняя инъекция создавала у него то возвышенное чувство, которое идеально отвечало его представлению о величии – и позволяло отрешиться от реальности.
Война врачей

Вы сговорились между собой представить дело так, будто я болен.
Осенью 1944 года лейб-медик приближался к вершине своего могущества. После покушения «Пациент А» нуждался в нем как никогда прежде, и с каждой новой инъекцией его влияние возрастало. Никто в «Вольфшанце» не был так близок лично к диктатору, как Морелль, ни с кем он не беседовал так свободно, как с ним, никому не доверял так, как ему. Отныне во время крупных совещаний позади каждого генерала стоял вооруженный эсэсовец, готовый предотвратить любую попытку нового покушения. Приходившие на аудиенцию к Гитлеру должны были сдавать свои портфели. На чемоданчик Морелля это правило не распространялось.
У многих привилегированное положение «единственного лейб-медика», как он сам себя называл, вызывало зависть. Недовольство им росло. Как и прежде, Морелль упорно отказывался обсуждать с кем бы то ни было свои методы лечения. С самого начала и до последнего дня он хранил секреты, связанные с его служебной деятельностью. В царстве призраков «Вольфшанце», где бетонные стены бункеров были пропитаны ядом паранойи, это было небезопасно. Врачей Брандта и Хассельбаха, с которыми Морелль вполне мог бы обсудить лечение Гитлера, он держал в неведении. Лейб-медик окружил себя завесой таинственности. Он напускал на себя вид единственного в своем роде, незаменимого специалиста. Даже всесильный секретарь Гитлера Борман, недвусмысленно заявлявший, что предпочел бы, чтобы Гитлер лечился с помощью других методов, основанных в большей степени на биологии, нежели на химии, обломал о толстого доктора зубы.
Тем не менее, поскольку грядущее поражение в войне становилось все более очевидным, начался поиск виновных. Против Морелля сформировалась коалиция. Гиммлер уже давно собирал компромат на лейб-медика, надеясь уличить его в зависимости от морфина и тем самым сделать уязвимым для шантажа. Неоднократно в узком кругу высказывалось подозрение: не является ли он иностранным шпионом, который тайком травит фюрера?
Еще в 1943 году имперский министр иностранных дел фон Риббентроп пригласил Морелля на обед в свой замок Фушль в окрестностях Зальцбурга и предпринял атаку: в то время как лейб-медик беседовал с супругой имперского министра на безобидные темы, такие как минимальный возраст вступления в брак (предложение: 20 лет), государственные дотации на внебрачных детей, очереди за продуктами питания, отнимающие много времени, фон Риббентроп с неподвижным лицом предложил ему после обеда «подняться наверх, чтобы кое-что обсудить».
Риббентроп, как всегда чопорный и надменный, стряхнул длинным холеным пальцем пепел с египетской сигареты, повел головой все с тем же каменным выражением на лице и засыпал чудо-доктора вопросами. Хорошо ли, что фюреру делают столько инъекций? Колют ли ему что-нибудь кроме глюкозы? И вообще, не слишком ли много его пичкают лекарствами? Морелль лаконично ответил, что он колет «только то, что необходимо». Однако фон Риббентроп настаивал на необходимости «осуществления полной перестройки организма фюрера, дабы он мог восстановить работоспособность». Личный врач распрощался с хозяином и в раздражении покинул замок. «Как легко и просто рассуждают порой дилетанты на медицинские темы», – завершил он описание этой беседы[385].
Но этим дело не кончилось. Первое организованное наступление на Морелля повел Борман, который пытался упорядочить процесс лечения Гитлера или хотя бы взять его под свой контроль. Лейб-медик получил письмо с грифом «Совершенно секретно!». В нем в восьми пунктах были изложены «Меры по обеспечению медикаментозного лечения фюрера», предписывающие проверку выборочных проб лекарств в лаборатории СС, а самое главное, требовавшие от Морелля предоставлять перед началом каждого месяца «данные о том, какие медикаменты и в каком количестве он собирается использовать».
Однако это так и осталось беспомощной попыткой в любых иных ситуациях отнюдь не беспомощного Бормана. Во-первых, своей акцией он придал медикаментозному лечению Гитлера официальный характер, во-вторых, он хотел свести к минимуму переписку на столь щекотливую тему – ведь нужно было поддерживать имидж абсолютно здорового вождя расы господ. Поэтому в пункте 1 письма указывалось, что наркотические средства должны оплачиваться наличными, дабы финансовые потоки были скрыты от потомков. Борман распорядился впредь держать «месячный пакет» наготове в несгораемом шкафу и «по возможности наносить на ампулы порядковые номера (например, для первой партии: 1/44), а на внешней обертке упаковки должна присутствовать установленная надпись с личной подписью фармацевта»[386].
Реакция Морелля на эту бюрократическую попытку упорядочить его деятельность была ошеломляюще простой: он проигнорировал указание могущественного секретаря Гитлера и продолжал действовать по-прежнему, поскольку считал себя неуязвимым, рассчитывая на то, что «Пациент А» ни за что не даст его в обиду.
В конце сентября 1944 года отоларинголог Гизинг отметил в тусклом свете бункера странный цвет лица Гитлера и заподозрил у него желтуху. В тот же день он обнаружил на своем кухонном столе рядом с «яблочным компотом с глюкозой и зеленым виноградом»[387] коробку с малоизвестным продуктом – «пилюлями от кишечных газов доктора Кёстера». Гизинг был озадачен, обнаружив, что в состав данного препарата входят полученные из красавки, или другого растения семейства пасленовых, атропин и стрихнин. Последний представляет собой высокотоксичный алкалоид, входящий в состав вороньего глаза, который парализует нейроны спинного мозга и используется в качестве крысиной отравы. В душе Гизинга зародилось ужасное подозрение. В самом деле, побочные эффекты этих пилюль от кишечных газов при высокой дозировке соответствовали симптомам, которые проявлялись у Гитлера. На центральную нервную систему атропин оказывает сначала возбуждающее, а затем угнетающее воздействие, после чего развивается состояние, характеризующееся резким ускорением ассоциативного процесса, чрезмерной словоохотливостью, зрительными и слуховыми галлюцинациями, а также бредом, который может повлечь за собой буйство и насильственные действия. Кроме того, стрихнин вызывает повышенную светочувствительность, светобоязнь и общую слабость[388]. Гизингу все было ясно: «Гитлер на протяжении длительного времени демонстрировал эйфорию без всяких на то оснований, и его приподнятое настроение при принятии решений после крупных политических или военных неудач в значительной мере можно объяснить подобным образом»[389].
Отоларинголог пришел к выводу, что именно в пилюлях от кишечных газов кроется причина мании величия Гитлера и ухудшения его физического состояния, и провел эксперимент на себе: в течение нескольких дней он глотал маленькие круглые пилюли, выявил у себя те же симптомы и решил перейти в наступление. Гизинг намеревался занять место Морелля, предъявив ему обвинение в том, что он умышленно травит фюрера. В то время как к границам Германии с запада и востока приближались англо-американцы и русские, в «Вольфшанце» фармакологическое безумие переросло в войну врачей.
В этой интриге Гизинг выбрал в качестве союзника лейб-хирурга Гитлера, который был давно настроен против Морелля. В то время Брандт находился в Берлине, но по призыву Гизинга он без каких-либо колебаний первым же самолетом вылетел в Восточную Пруссию и тут же вызвал обвиняемого к себе. Мореллю следовало опасаться неприятностей по поводу юкодала, но, когда противники попытались устроить ему западню в связи с отпускавшимися без рецепта пилюлями от кишечных газов, он воспринял это с безразличием. Морелль мог сказать, что он никогда не прописывал эти пилюли и что Гитлер приобретал их сам через своего слугу Линге. Однако хирург Брандт, мало смысливший в биохимии и сосредоточившийся на побочных эффектах стрихнина, не желал успокаиваться и пригрозил: «Думаете, Вам кто-то поверит, если Вы будете утверждать, будто не имеете к этому никакого отношения? Полагаете, что Гиммлер отнесется к вам иначе, чем кто-то другой? Сейчас вешают так много людей, что церемониться с Вами никто не будет»[390]. Спустя неделю Брандт добавил: «В моем распоряжении имеются доказательства, прямо указывающие на отравление стрихнином. Могу сказать вам откровенно, последние пять дней я остаюсь здесь исключительно из-за болезни фюрера»[391].
И все же что это была за болезнь? В самом деле желтуха? Или, может быть, типичный гепатит, возникший вследствие того, что Морелль недостаточно тщательно дезинфицировал шприцы? Гитлер, чьи шприцы дезинфицировались только спиртом[392], выглядел, во всяком случае, не лучшим образом. Его печень, подвергавшаяся в течение последних месяцев атакам со стороны множества токсичных веществ, выделяла желчный пигмент билирубин, о чем свидетельствовало пожелтение кожи и белков глаза. Брандт рассказал о своих подозрениях Гитлеру, а у Морелля 5 октября 1944 года из-за сильного волнения случилось кровоизлияние в мозг. Гитлер встревожился сверх всякой меры: Предательство? Яд? Неужели его все эти годы обманывали? И кто обманывал – выбранный им самим Морелль, самый близкий, самый верный из всех? Но, если отдать на растерзание своего личного врача, который еще совсем недавно делал ему столь благотворные инъекции юкодала, не останется ли он беззащитным перед могущественным государственным аппаратом? Диктатор почувствовал: ему угрожает серьезная опасность, поскольку вся его власть зиждилась на природном магнетизме, который остался в прошлом, а наркотики помогали искусственно воссоздавать этот самый магнетизм.
С тех пор как состояние здоровья Гитлера стало быстро ухудшаться, постепенно разгоралась борьба «диадохов», и война врачей превратилась в войну за высокую должность в высших эшелонах власти национал-социалистского государства. Ситуация обострялась. Гиммлер сказал Брандту: он легко может представить себе, что Морелль пытался убить Гитлера. Рейхсфюрер СС вызвал Морелля в свой офис и бросил ему в лицо: он отправил на виселицу столько людей, что для него это уже не составляет большого труда. В то же самое время в Берлине на допрос к шефу полиции безопасности и СД Кальтенбруннеру был вызван доктор Вебер, замещавший Морелля в его клинике на Курфюрстендамм. Вебер, всеми силами защищавший своего патрона, заявил, что не представляет, чтобы тот мог быть причастен к заговору. Для этого Морелль якобы слишком робок.
В конце концов был произведен химический анализ спорного вещества. Результат: концентрация атропина и стрихнина в нем настолько мала, что они не способны вызвать отравление – даже при больших дозах, которые были прописаны Гитлеру. Для Морелля это была победа. «Мне бы хотелось, чтобы это дело с пилюлями было предано забвению, – поставил точку Гитлер. – Вы можете говорить о Морелле все, что угодно, – он остается моим единственным личным врачом, и я полностью доверяю ему»[393]. Гизинг получил выговор, и Гитлер отослал его со словами, что все немцы имеют право выбора врача и он в том числе. Кроме того, как известно, вера пациента в своего врача и его методы лечения способствует выздоровлению. Он остается вместе со своим верным личным врачом. Все указания на слишком вольное обращение Морелля со шприцем Гитлер отметал в сторону: «Мне известно, что прогрессивные методы лечения Морелля не признаны на международном уровне и что он еще не пришел к однозначным результатам в некоторых из своих исследований. Но так происходило и прежде со всеми новшествами в медицине. Я нисколько не сомневаюсь в том, что Морелль пройдет свой путь, и окажу ему финансовую поддержку, как только у него возникнет необходимость в ней»[394].
Гиммлер, который всегда немедленно без каких-либо колебаний брал под козырек, когда речь шла о воле Гитлера, тут же сориентировался. «Да, господа, – сказал он Хассельбаху и Гизингу. – Вы плохие дипломаты. Ведь вам известно, что фюрер безоговорочно доверяет Мореллю, и это его доверие поколебать невозможно». Когда Хассельбах попытался убедить его в том, что любой врачебный, да и гражданский суд признает Морелля виновным по меньшей мере в причинении вреда здоровью вследствие халатности, Гиммлер резко оборвал его: «Господин профессор, вы забываете, что я как министр внутренних дел являюсь также шефом главного ведомства здравоохранения и не допущу, чтобы Морелля привлекли к суду». Не захотел глава СС слушать и возражение Гизинга по поводу того, что Гитлер – единственный глава государства в мире, который еженедельно принимает от 120 до 150 таблеток и получает от восьми до десяти инъекций различных медикаментов.
Эта эпопея закончилась для Гизинга тем, что Борман выдал ему чек на сумму 10 000 рейхсмарок за его услуги. Ничем закончилась она также для Хассельбаха и влиятельного Брандта – а вместе с ними и для их союзника Шпеера, надеявшегося стать преемником Гитлера. Три врача были вынуждены покинуть Ставку фюрера, и Морелль остался там единственным представителем этой профессии. 8 октября 1944 года он узнал радостную для себя новость: «Фюрер сообщил мне, что Брандт возвращается в Берлин к своим основным обязанностям»[395]. «Пациент А» держался за своего личного врача железной хваткой. Подобно любому наркоману, боготворившему своего драгдилера, Гитлер не мог расстаться с щедрым доктором, которого даже не нужно было ни о чем просить.
В заключение беседы диктатор сказал своему личному врачу: «Эти глупцы не подумали, чего они тем самым добились бы! Я вдруг остался бы без врача, а эти люди должны знать, что за те восемь лет, которые мы с вами находимся вместе, вы неоднократно спасали мне жизнь. А что было до этого! Все врачи, которых ко мне приводили, отказывались меня лечить. Я умею быть признательным, мой дорогой доктор. Когда мы оба пройдем через эту войну, увидите, как щедро я отблагодарю вас!»[396]
Следующую, весьма самонадеянную и откровенную реплику Морелля можно воспринимать в качестве попытки оправдаться перед потомками: «Мой фюрер, если бы все это время вас наблюдал обычный врач, вы бы уже давно не смогли бы полноценно работать и рейх пришел бы в упадок». По словам Морелля, Гитлер долго с благодарностью смотрел на него, затем пожал руку и сказал: «Мой дорогой доктор, я просто счастлив, что у меня есть вы».
Так закончилась война врачей. «Пациент А» и на этот раз не позволил отстранить себя от власти. Ценой, которую он за это заплатил, стало дальнейшее разрушение организма, осуществлявшееся под руководством его личного врача, полномочия которого он в очередной раз подтвердил. Дабы успокоились нервы, глава государства получил «юкодал-юпаверин, глюкозу внутривенно плюс гомозеран внутримышечно»[397].
Самоуничтожение

В целом жизнь в Ставке сейчас такова, что о ней можно написать немногое, поскольку все здесь в основном варятся в собственном соку. Рад сообщить тебе, что фюрер пребывает в добром здравии. Денно и нощно заботится он о судьбах Германии и старается улучшить ее положение. Восточный фронт подходит к нам все ближе.
Из письма Тео Морелля[398]
Подобно тому как специально приготовленные в расположенной в центре Берлина аптеке «Ангел» сильнодействующие вещества смешивались в колбах, а затем растворялись в крови Гитлера, его цельная, длительное время эффективно действовавшая личность постепенно растворялась в нирване – процесс, который необходимо осмыслить, чтобы понять причины превращения некогда излучавшего магнетизм фюрера в полную развалину. Кроме того, необходимо выявить взаимовлияние между этим процессом и историческими событиями.
То ограниченное время, которое еще оставалось в распоряжении Гитлера в последнем квартале 1944 года, когда с двух сторон сжимались клещи фронтов и колики в кишечнике становились все сильнее, он продержался только благодаря употреблению сильных болеутоляющих средств. Созданная им самим система самообмана не предусматривала наличие трезвого фюрера. Поскольку Гитлер считал, что все долгосрочные цели национал-социализма должны быть достигнуты в течение его жизни, и не собирался доверять строительство всемирного Великогерманского рейха своему преемнику, ему нужно было торопиться, и он просто не имел права пойти на уступки и тем более сложить с себя полномочия. Поэтому ему был нужен допинг Морелля, чтобы и дальше жить в своем иллюзорном мире. Он не имел права выйти за его пределы и обратиться к здравому смыслу, поскольку тогда немедленно осознал бы катастрофичность военного положения Германии и безнадежность предпринимаемых им усилий. Он не мог допустить и тени сомнения в успешном завершении этой войны против всех, которую сам развязал и которая уже давно была им проиграна. Игла безжалостно вонзалась в его кожу, впрыскивала ему в вену очередной препарат, и безумие продолжалось.
То, что с осени 1941 года Гитлер принимал гормоны и стероиды, а впоследствии – самое позднее со второй половины 1944 года – сначала кокаин, а затем юкодал и едва ли в его жизни с тех пор был хотя бы один трезвый день, позволило ему продержаться до самого конца войны, не выходя за рамки своей системы и не пробуждаясь от сна, в котором пребывал его разум. Разрыв с реальностью стал окончательным и необратимым. Мосты, соединявшие его с миром, едва возникая, сразу разрушались фармакологическими взрывами.
Наркотики являлись для него топливом и заменителем недостающей преданности делу и целеустремленности. Теперь он укреплялся в своих иллюзиях с помощью болеутоляющих средств. Из одной Ставки в другую, из одного бункера в другой, от одной инъекции до другой – без чувства меры, без дома, в постоянном и тщетном поиске спасительных военных решений, игнорируя побочные эффекты употребления наркотических средств, – он жил словно в нескончаемом тумане, как накачанный допингом спортсмен, который мчится вперед, уже не в силах остановиться, пока не наступает неизбежный коллапс.
Супербункер

Мой дорогой друг – надеюсь, я все еще могу называть Вас так, хотя Вы и стали мировой знаменитостью, но мне известен Ваш характер. Немецкий народ чрезвычайно благодарен Вам за Вашу благотворную деятельность, ибо без сильной руки мы пропали бы. И в том, что эта рука по сей день сохраняет силу, вне всякого сомнения, Ваша заслуга.
Из письма Тео Мореллю[399]
Чтобы еще лучше защититься от возможных покушений, инфекций и прочих напастей, 8 ноября 1944 года «Пациент А» перебрался во вновь сооруженное убежище внутри центрального кольца заграждений заградительного контура «Вольфшанце». Этот бункер вместо обычного двухметрового бетонного перекрытия защищали семь метров железобетонных конструкций. Без окон, без прямого притока воздуха, он напоминал древнеегипетскую гробницу: объем затраченных на него материалов во много раз превосходил полезное пространство. Здесь работал, спал и прозябал Гитлер, отныне пребывавший в полной изоляции, замкнувшийся в своем призрачном мире, пожираемый изнутри принимаемыми им препаратами. Его новое жилище, вызывавшее ассоциацию с чудовищным инородным телом, упавшим с неба посреди леса, имело лишь одно преимущество – более обширное пространство для прогулок. Морелль подсчитал: спальня и рабочий кабинет в новом бункере на 23 кубических метра больше, нежели в старом. Естественно, лейб-медик имел постоянный доступ в недоступный для других гигантский саркофаг для того, чтобы делать «внутривенные инъекции юкодала, чтобы компенсировать огромные нагрузки»[400].
К тому времени Морелль уже давно знал, что творится с Гитлером и какого рода слухи ходят о состоянии его здоровья. В письмах, отправленных лейб-медиком поздней осенью 1944 года супруге, всевозможным гаулейтерам и старым знакомым, прослеживается отчаянное желание представить реальность не такой, какой она была в действительности. Примером тому может служить следующий факт: он отсылал из «Вольфшанце» менявшиеся изо дня в день меню, которые должны были свидетельствовать внешнему миру о том, что Гитлер ведет «простой и разумный образ жизни»[401]. Если прежде он никогда не обсуждал с третьими лицами состояние здоровья своего пациента, то теперь всячески подчеркивал его хорошее самочувствие. Вот несколько фрагментов его писем: «Мой высокопоставленный пациент чувствует себя хорошо […]. Мой наиважнейший пациент уже на протяжении длительного времени чувствует себя очень хорошо […]. Его здоровье в последнее время улучшилось […]. Я счастлив, что со здоровьем у моего пациента все в порядке […]. Мой пациент чувствует себя хорошо, и я надеюсь, что еще долгое время смогу поддерживать его здоровье на прежнем отличном уровне на благо немецкого народа. Сравнивая его самочувствие с состоянием дуче, другим главой государства, я могу быть вполне доволен своими профессиональными успехами»[402].
Однако со здоровьем у «Пациента А» было далеко не все в порядке. В действительности периоды, в течение которых Гитлер, благодаря фармакологическим заботам Морелля, выглядел более или менее здоровым, становились все более короткими. Очень часто он лежал на простой походной кровати в спальне своего нового бетонного жилища – бледный, изможденный, в белой ночной рубашке под солдатским одеялом. Над головой у него висел переносной светильник. Ночной столик и низкий стеллаж были завалены грудами конвертов, военных карт, потрепанных книг, листами со срочными сообщениями. Посреди этого хаоса стоял никогда не звонивший телефонный аппарат. Бело-серые стены источали запах сырого бетона. По всей кровати были разбросаны сломанные карандаши, валялись очки в тонкой металлической оправе, которых он стеснялся и которые не мог самостоятельно надеть из-за дрожи в руках. Тем не менее Морелль писал: «Могу сообщить, что фюрер пребывает в добром здравии […]. Я чрезвычайно счастлив, рад и доволен тем, что мой пациент чувствует себя, как прежде, хорошо, полон сил и способен преодолевать любые трудности […]. Возможно, это послужит вам утешением, если я скажу, что со здоровьем у нашего фюрера все в порядке».
Однако, как только действие юкодала ослабевало, Гитлера начинала бить дрожь, которая в последние недели 1944 года заметно усилилась. В скором времени эта тема стала доминировать в разговорах о состоянии здоровья фюрера. Сам он, измученный, с пепельно-серым лицом, всеми силами пытался унять дрожь, но это лишь усугубляло положение. Вскинутая в нацистском приветствии прямая рука давно уже стала достоянием истории. Сильные нервные вибрации сотрясали все его конечности. «Очень сильный тремор левой руки», – писал Морелль. И далее: «Усиливающийся тремор правой руки». Или: «Левая нога сейчас не дрожит, зато дрожат левое предплечье и кисть левой руки»[403]. Гитлер засовывал руку в карман кителя, чтобы скрыть дрожь. Иногда он судорожно хватал правой рукой левую и крепко удерживал ее. Со временем дрожь переродилась в равномерное сотрясение всего тела, что стало вызывать сильное беспокойство у его окружения. Генерал Гудериан, занимавший в то время должность начальника Генерального штаба сухопутных войск, сообщал, что в сидячем положении Гитлеру приходилось держать правую руку на левой и правую ногу на левой, чтобы дрожь не так бросалась в глаза. Левая рука у Гитлера ходила ходуном так, что многие считали, будто он умышленно трясет ею. Когда он скрещивал руки на груди, в движение приходила вся верхняя часть тела. Морелль сказал, что ему могут помочь покой и ванны, а Гитлер спросил: «Не лучше ли было бы делать инъекции?»[404]
Однако инъекции не решили бы проблему. Напротив, пытаясь найти причину тремора конечностей и сутулости Гитлера, историки медицины, такие как Ганс-Иоахим Нойман, приписывают ему атеросклеротический паркинсонизм, аутоиммунный дрожательный паралич, при котором нейроны иммунной системы вступают в борьбу с инородными веществами – возможный результат приема гормонов животных. Последствия: отмирание нервных клеток, вырабатывающих допамин в среднем мозге, и недостаточное снабжение им важных зон коры головного мозга, отвечающих за процессы обучения и управления. Морелль в своих записях за апрель 1945 года тоже высказывал предположение относительно болезни Паркинсона[405]. Но теперь поставить точный диагноз невозможно. Еще одно возможное объяснение тремора конечностей Гитлера – непосредственное воздействие бесконтрольно употреблявшихся им наркотиков.
В этот период Морелль уже не мог оставлять своего пациента одного. С одной стороны, лейб-медик руководил фюрером, с другой – сам стал его пленником. Никто не в состоянии представить, жаловался он, сколько ему пришлось выстрадать при исполнении своих профессиональных обязанностей. В течение многих лет он не был хозяином самому себе. Ему приходилось пренебрегать всем: семейной жизнью, практикой на Курфюрстендамм, работой в своей фирме и исследовательских лабораториях в Оломоуце и Гамбурге. Даже когда умер его брат, Гитлер поначалу не разрешал Мореллю ехать на похороны – столь незаменимым он для него был. «Фюрер очень обеспокоился и сказал, что на западе сейчас очень опасно. Лететь на самолете было нельзя потому, что в воздухе рыскали многочисленные вражеские истребители, многокилометровый путь на автомобиле я не выдержал бы (несмотря на мои уверения в обратном), а поезда из-за воздушных налетов ходили крайне нерегулярно»[406].
Предложенную Мореллем кандидатуру для его замены на время отсутствия в лице врача из СС доктора Штумпфеггера Гитлер отклонил на том основании, что он, «вероятно, не так хорошо делает инъекции». А может быть, причина заключалась в том, что Штумпфеггер не был посвящен в тайну препарата «х»? Когда Морелль все же настоял на том, чтобы его отпустили на похороны брата, после чего он еще собирался ненадолго заехать в Берлин, навестить жену, Гитлер приставил к нему телохранителя из СС и после отъезда своего личного врача проявлял редкую раздражительность: «15:30, у фюрера: пациент недружелюбен, никаких вопросов […]. Большой отъезд»[407]. Морелль, сопя, вытащил свои инструменты, вытер платком пот со лба и ввел платиновую иглу в предплечье своему пациенту: «Глюкоза внутривенно плюс витамультин форте, гликонорм, тонофосфан». Гитлер положил левую руку на застежку ремня, с шумом выдохнул, подал плечи вперед и поджал узкие губы, отчего его рот сделался еще меньше. Затем его лицо разгладилось, и Морелль привычным движением нажал ему рукой на живот, чтобы из него вышел наружу воздух. Они понимали друг друга без слов.
«Молния»

В ноябре 1944 года, когда Красная армия занимала новые и новые населенные пункты Восточной Пруссии, вены Гитлера пришли в такое состояние, что даже специалист по инъекциям Морелль попадал в них с большим трудом. Кожа на предплечьях была испещрена рубцами, воспалена и имела коричневатый оттенок. «Сегодня я решил не делать инъекции, дабы зажили места предыдущих уколов. Левый локтевой сгиб в норме, на правом еще видны красные пятнышки (но без гнойников) в местах уколов. Фюрер говорит, что раньше такого не было»[408].
Каждый укол вызывал новую рану, вплотную примыкавшую к предыдущей, в результате чего образовывалась корка, постепенно разраставшаяся в длину и превращавшаяся в неприглядного вида линию, так называемую «молнию», характерную для вокзальных наркоманов. Даже Гитлера со временем озаботило состояние его рук: «Фюреру казалось, что при внутривенных инъекциях я недостаточно долго протираю место укола спиртом и якобы поэтому у него там возникают маленькие красные гнойнички». Но у Морелля имелось другое объяснение: «Вследствие многомесячного пребывания в бункере при отсутствии дневного света и свежего воздуха концентрация кислорода в крови уменьшается, а вместе с этим снижается свертываемость крови, в результате чего место укола остается красным». Гитлер, тем не менее, продолжал сомневаться: «Несмотря ни на что, фюрер полагает, что, возможно, с инъекциями в его организм попадают бактерии»[409].
В итоге Морелль хотел было отказаться на время от инъекций, но в конце концов Гитлер отмел все сомнения в сторону, и тогда проявились агрессивные черты его натуры. Несмотря на неприятные ощущения, которые сопровождали бесчисленные уколы, он постоянно требовал их и встречал своего личного врача словами, что ему не нужно никакого иного лечения: «6 часов утра: нужно срочно отправляться к пациенту […]. Через двадцать минут я был на месте. Фюрер много работал, ему пришлось принимать чрезвычайно тяжелое решение, и это вызвало у него сильное душевное волнение, что, в свою очередь, привело к возникновению боли. Он не желал никакого обследования, поскольку боль нарастала с каждой минутой. Я быстро приготовил смесь юпаверина с юкодалом и ввел ее внутривенно, что представляло немалую трудность вследствие многочисленных инъекций, сделанных в последнее время. Я вновь заметил ему, что нам следует пощадить вены в течение некоторого времени. Поскольку в предыдущий день мне пришлось воздержаться от инъекции, еще во время укола он испытал облегчение, и боль быстро прошла. Фюрер был чрезвычайно рад и с благодарностью пожал мне руку»[410].
Двадцать минут между вызовом и уколом: о таком эффективном драгдилере любой наркоман может только мечтать. И Гитлер по достоинству ценил своего личного врача. Так, к примеру, 31 октября 1944 года он с признательностью констатировал, что «в результате его своевременного вмешательства вчера утром у него сразу же улучшилось самочувствие». Морелль постарался успокоить его: «Если с вами опять случится что-нибудь подобное, сразу вызывайте, даже ночью […]. Для меня нет большей радости, чем прийти к Вам на помощь»[411].
В эти последние недели в «Вольфшанце» «Пациент А» часто, без всякого стеснения, круглосуточно требовал услуг своего лейб-медика и звонил Мореллю в любое время дня и ночи, когда его организм требовал фармакологической поддержки. После инъекции ординарец относил медицинскую сумку обратно в покои лейб-медика, в то время как тот оставался со своим пациентом до тех пор, пока не начиналось действие препарата. 8 ноября 1944 года Морелль записал в дневнике: «Среда, 0:30: неожиданный вызов. У фюрера внезапно произошло сильное вздутие живота. По его словам, в тот момент он принимал важнейшие решения в своей жизни и поэтому испытывал большое нервное напряжение. Внутривенная инъекция юкодала-юпаверина поначалу сняла боль и спазмы лишь частично. Фюрер попросил меня ввести ему еще полдозы, я послал за своей сумкой и отмерил 0,01 грамма юкодала вместо обычных 0,02. После этой дополнительной инъекции боль и спазмы тут же прошли. Почувствовав себя гораздо лучше, фюрер обрадовался и горячо поблагодарил меня»[412].
Наркоман сразу чувствует, когда недобирает нужную дозу. В этот момент он не думает ни о чем, кроме добавки, и все остальное отступает для него на задний план, будь то день или ночь. В месяцы, прошедшие после покушения, потребление Гитлером наркотиков побило все рекорды. У диктатора в конце концов нарушился биохимический баланс, и одновременно с этим он окончательно утратил здоровье. Штауффенберг хоть и не убил его, зато косвенным образом способствовал развитию у него наркотической зависимости. Гитлер деградировал. Его лицо приобрело цвет охры, веки набухли, дрожь в конечностях с каждым днем усиливалась, способность к концентрации все больше снижалась. После войны, во время допроса союзниками хирурга Хассельбаха, который называл методы лечения Морелля «шарлатанством»[413], тот показал, что до 1940 года Гитлер выглядел значительно моложе своих лет, а после этого начал довольно быстро стареть. До 1943 года его внешность еще соответствовала возрасту, но затем здоровье у него стало резко ухудшаться.
Гитлер начал употреблять юкодал в 1943 году, но в период с сентября по декабрь 1944 года он употреблял его так часто, что у него вполне могла сформироваться зависимость, а кратковременные периоды улучшения самочувствия оплачивались весьма неприятными побочными эффектами, такими как нарушение сна, тремор, трудности с пищеварением. Как только действие наркотика ослабевало, у Гитлера «возникали спастические запоры и сильно пучило живот»[414]. По ночам он лежал без сна: «Я не могу заснуть, постоянно вижу перед собой в темноте карты Генерального штаба, мой мозг продолжает работать, и проходят часы, прежде чем это заканчивается»[415]. Хотя он утверждал, будто не знает покоя исключительно из-за того, что территорию рейха беспрепятственно бомбят английские и американские бомбардировщики, скорее всего спать ему не давали именно наркотики. Морелль был вынужден давать ему в качестве снотворного препараты, содержащие барбитураты – люминал и квадро-нокс. Спираль раскручивалась все быстрее и быстрее.
Вследствие частого употребления юкодала пищеварительная система Гитлера функционировала очень плохо, и он – в плане проблем с пищеварением – вновь оказался в том состоянии, когда в 1936 году Морелль начал лечить его с помощью мутафлора. Страдавший хроническими запорами «Пациент А» ставил себе прописанные ему клизмы с настоем ромашки «в туалете. Я должен был находиться рядом (он даже запирал дверь)». Однако это не помогало: «Жидкость не задерживалась внутри, он тут же выдавливал ее (к сожалению!)… Фюрер должен стараться спать (без снотворного!)»[416]. Простейшая функция организма превратилась в утомительные физиологические операции, которые Морелль документировал столь добросовестно, словно это были операции на фронтах, как их описывали в журнале боевых действий генералы Верховного командования вермахта: «Между 16:00 и 18:00 четыре опорожнения, из которых два были скудными, а два обильными. При втором опорожнении, после выхода образовавшегося тромба, взрывные водянистые выделения. Массы при третьем и четвертом опорожнениях имели сильный запах, особенно при четвертом (это вышли задержавшиеся в кишечнике разлагавшиеся остатки, которые служили причиной образования газов и токсичных веществ). Относительное улучшение самочувствия и изменение выражения лица. Он вызвал меня только затем, чтобы с радостью сообщить о том, насколько легче ему стало».
Вопрос виновности

21 ноября 1944 года на обед подали суп из рисового отвара и жареные ломтики сельдерея с картофельным пюре, после чего ставка фюрера «Вольфшанце» была закрыта. В своем новом супербункере Гитлер прожил всего 13 дней, но русские подошли слишком близко, приходилось срочно эвакуироваться, и раскачивавшаяся клетка с затемненными окнами – дабы из них не были видны последствия бомбежек и другие безрадостные реалии – покатилась в направлении столицы рейха. Все станции, мимо которых проезжал специальный поезд фюрера «Бранденбург», были очищены от людей. Поскольку у Гитлера не оставалось никаких шансов нанести поражение Красной армии, он решил осуществить задуманное в сентябре – под воздействием наркотиков – наступление в Арденнах. Он хотел повторить блицкриг весны 1940 года, коренным образом изменить ситуацию, хотя бы на западе, и в последний момент заключить там сепаратный мир.
Поезд прибыл на вокзал Грюневальд в Берлине в 5:20. Все происходило в условиях строжайшей тайны. Стенографист записал: Schweigepflicht![417]Гитлер, опасавшийся за свои голосовые связки, разговаривал шепотом. Взгляд его глаз больше не фиксировал окружающую действительность, а был устремлен на некий воображаемый объект. Время от времени он с жадностью втягивал в себя кислород из переносного кислородного аппарата, которым Морелль запасся перед поездкой. Гитлер редко пребывал в таком мрачном, унылом расположении духа. Все понимали: план разгрома столь крупных сил англо-американских войск абсолютно нереален, но Верховный главнокомандующий, казалось, был, как всегда, уверен в своей победе. В действительности «вследствие сильного возбуждения, метеоризма и приступов» его физическое состояние было таково, что только юкодал ему и помогал[418]. На следующий день после приезда, помимо всего прочего, он получил инъекцию морфина 0,01 грамма. Спустя два дня, 24 ноября 1944 года, Морелль записал: «Я считаю, что в этих инъекциях нет необходимости, но фюрер хочет быстрого улучшения самочувствия»[419]. И еще через три дня: «Ввиду предстоящей напряженной работы, фюрер настаивает на инъекциях»[420].
Но какое воздействие это безудержное потребление наркотических средств оказывало на интеллект и психику Гитлера? Оставался ли он вменяемым? Философ Уолтер Бенджамин, который десятилетием ранее экспериментировал с юкодалом (он принимал таблетки, которые вызывают значительно меньшую зависимость по сравнению с инъекциями), так высказывается по поводу психологического эффекта полусинтетических опиатов: «Человек в этом состоянии начинает испытывать отвращение к свободному, так сказать, астрономическому пространству, и мысли о том, что происходит снаружи, мучительны для него. Его как будто опутывает плотная паутина, изолируя от событий окружающего мира. И он не хочет выходить из этого убежища. Здесь же формируются рудименты недружелюбного поведения в отношении присутствующих и страх, что они потревожат его и вытащат оттуда»[421].
Ученый-химик и публицист Герман Рёмп пишет, что длительное употребление опиатов «ухудшает характер, парализует волю […], уменьшает созидательную силу, не причиняя ущерба имеющемуся духовному багажу. Даже высокопоставленные люди, находясь в этом состоянии, не боятся лгать и мошенничать». К этому можно добавить манию преследования и болезненное недоверие к окружающим[422].
Итак, для бункерного менталитета Гитлера в эту завершающую фазу войны, не имевшей никаких перспектив, наиболее подходящим наркотическим средством оказался юкодал. Присущие ему бесчувственность, закоснелое мировоззрение, склонность к фантазиям и пренебрежение моральными нормами еще более усугублялись этим опиоидом, который он так часто употреблял в течение последнего квартала 1944 года. В этот период, когда войска Антигитлеровской коалиции с запада и востока вторглись в пределы рейха, юкодал вытравливал в его душе всякие сомнения в победе, всякое сочувствие к гражданскому населению, приносившему огромные жертвы. Наркотик делал его еще более бесчувственным по отношению к себе и внешнему миру.
Под воздействием этого болеутоляющего и наркотического средства Гитлер казался поистине самим собой: это был тот самый фюрер, каким его знали прежде. Ибо его взгляды, планы, переоценка собственной значимости и недооценка противника нашли отражение в опубликованном еще в 1925 году программном труде «Моя борьба». Пристрастие к опиоиду еще больше разжигало в нем жажду власти – делегированной ему, но никогда самостоятельно им не осуществлявшейся – и способствовало тому, что на последнем этапе войны и геноцида евреев он даже не помышлял, хотя бы немного, отступить от своей жесткой позиции.
Таким образом, его цели, мотивы и иллюзорный мир, в котором он жил, не были следствием употребления наркотиков, а уже существовали задолго до этого. И убивал Гитлер вовсе не под воздействием дурмана, он до конца жизни оставался вменяемым. Употребление наркотиков ни в коей мере не ограничивало для него свободу принятия решений. Гитлер всегда точно знал, что делает. Он действовал хладнокровно, ясно отдавая себе отчет в своих действиях. В рамках своей системы, с самого начала основывавшейся на своих фантазиях и на бегстве от реальности, он демонстрировал отнюдь не безумие, но безжалостную логику и ужасающую последовательность. Классический случай actio libera in causa[423]: Гитлер принимал столько наркотиков, сколько ему требовалось для того, чтобы поддерживать себя в состоянии, в котором он мог совершать то, что совершал. Это ничуть не умаляет его чудовищной вины.
 

+++

Тор4People
Регистрация
30 Ноя 2016
Сообщения
663
Часть IV
Последние эксцессы – кровь и наркотики
(1944–1945)

Тяжкие раны, как их лечить?
Во второй половине 1944 года вермахт продолжали преследовать неудачи. В конце августа Союзники освободили Париж. 23 августа немецкие войска были вынуждены отступить из Греции и очистить всю Южную Европу. 11 сентября американские части перешли границу рейха в районе Трира. На всех фронтах обескровленные немецкие части терпели поражения и откатывались назад. Отныне первитин помогал лишь выдерживать тяготы отступления. Командир одной из танковых частей лаконично сообщал: «Мы ехали без остановки, пока не покинули Россию. Мы менялись каждые 100 километров, глотали первитин, останавливались и заправлялись горючим»[425].
Согласно результатам исследований, у двух третей тех, кто употребляет кристаллический мет в чрезмерных количествах, через три года возникают душевные расстройства[426]. Первитин и кристаллический мет – это одно и то же вещество, и многие солдаты принимали его более или менее регулярно со времен нападения на Польшу, блицкрига против Франции или, самое позднее, вторжения в Советский Союз. В силу этого в последние месяцы войны приходилось учитывать массовое развитие психоза, а также увеличение дозировки в целях достижения более ощутимого эффекта[427].
Так что эпидемия увлечения первитином продолжала свирепствовать еще в 1944 году. Письмо руководства фирмы «Теммлер» имперскому комиссару здравоохранения и медицинской службы свидетельствует о том, что даже за несколько месяцев до окончания войны фирма просила о выделении ей хлороформа, эфедрина и соляной кислоты для производства первитина. Из этого сырья должно было быть изготовлено четыре миллиона таблеток «для нужд войны»[428]. Производственные мощности фирмы «Теммлер», ввиду положения на фронтах, были переведены на юго-запад Германии, в фахверковый городок Майзенхайм, и разместились в здании пивоварни, где в течение некоторого времени под одной крышей производились два излюбленных немецких наркотика военного времени – пиво и метамфетамин[429].
В люфтваффе тоже не собирались отказываться от повышающего работоспособность средства. Состоявшееся в июле 1944 года научно-медицинское совещание было посвящено исключительно этой теме[430]. Использовала первитин и Санитарная служба сухопутных войск, прежде всего при эвакуации раненых. В ноябре 1944 года главные врачи санитарных поездов группы армий А провели эксперимент, в ходе которого они сравнили действие первитина с действием коктейля из морфина и первитина[431]. Его результаты показали, что, если к инъекции опиата добавлялись две таблетки первитина, даже у тяжелораненых «улучшалось расположение духа», появлялся вкус к жизни и возрастало стремление к выздоровлению, что делало более вероятным их возвращение в строй.
Однако многие солдаты не желали возвращаться в строй. Они были утомлены, истощены и нуждались в более продолжительном периоде восстановления. Пропагандистские лозунги о борьбе до последнего патрона были для них пустым звуком. О боевом духе не могло быть и речи. Среди солдат царило уныние[432]. Но от них требовалось невозможное. Типичный приказ генерал-фельдмаршала Герда фон Рундштедта завершался словами о требовании времени: решительно идти вперед. В предписании Верховного командования начальнику санитарной службы говорилось: «Перегрузки и потери допускаются. Можете не отягощать свою врачебную совесть. Положение требует использования всех возможных средств»[433]. Разумеется, в том числе и фармакологических.
Маховик нацистской пропаганды уже давно работал вхолостую, так как руководство рейха не могло придумать ничего иного, кроме становившегося все более банальным призыва к «войне до победного конца», поэтому в вермахте решили разработать новый препарат, который оказывал бы на рецепторы центральной нервной системы такое действие, что те, кого уже считали павшими на поле боя, восставали бы из мертвых, становясь непобедимыми воинами. Эта идея выглядела довольно экстравагантно: наряду с отчаянными попытками создать чудо-оружие, чувствовавшие скорый неминуемый крах нацисты хватались за каждую соломинку. Теперь они вознамерились разработать еще и чудо-наркотик, который должен был изменить ход войны.
Выездная сессия: Медицинская академия Бундесвера, Мюнхен

Бундесвер разместил свою Медицинскую академию в бывших казармах СС. Это учебное заведение – современный эквивалент давно прекратившей свое существование Военно-медицинской академии в Берлине, где в конце 30-х годов профессор Ранке ставил на курсантах опыты с первитином. Вместо сомнительного драгдилера вермахта меня встречает дружелюбный доктор Фолькер Хартман, начальник учебного отдела медицинского обслуживания. Он ведет меня мимо танка с красным крестом на борту и санитарного вертолета по обширной территории академии. Надпись на табличке гласит: СТЕПЕНЬ ОПАСНОСТИ АЛЬФА. Хартман успокаивает меня: это означает «Все в зеленой зоне». В связи с этим он излагает мне свое видение будущего Бундесвера. Хартман ратует за использование его исключительно в гуманитарных целях, без оружия: «Немцы все равно больше не могут воевать в общепринятом смысле. Да, наверное, и не должны. Наши сильные стороны заключаются в чем-то другом. Девиз „Мы помогаем людям“ является хорошим дополнением к девизу „Мы служим Германии“.»
Сам Хартман где только не служил, и всюду служил хорошо: корабельным врачом на фрегате «Горх Фок», плававшем вдоль побережья Ливана, на корабле боевой поддержки, действовавшем в районе Африканского Рога, в индонезийском Банда-Ачех, где Бундесвер оказывал помощь пострадавшим от цунами, в Косово, а также в 2012 году в афганском Мазар-Шарифе в качестве командира немецкого санитарного подразделения, в зону ответственности которого входил целый регион. Когда командир роты попросил Хартмана выдать стимулятор модафинил для его солдат на случай боевых столкновений с талибами, тот ему отказал. Модафинил принадлежит к группе психостимулирующих медикаментов, и механизм его действия до сих пор полностью не изучен. В спорте это вещество считается допингом и находится под запретом. Школьники и студенты используют его в качестве стимулятора умственной деятельности для улучшения концентрации внимания и повышения работоспособности. «Я не хотел нести ответственность за возможное возникновение у солдат наркотической зависимости, совершенно безотносительно к этическим и политическим соображениям», – так обосновал он свой отказ.
Армия и наркотики – это проблема, которую Хартман разрабатывает вот уже много лет. Именно он выявил попытки создания чудо-наркотика, предпринятые в военно-морском флоте Германии в конце Второй мировой войны. Эту историю он рассказывает мне вечером, в географическо-историческом контексте, когда мы, по его предложению, снова встречаемся на Одеонсплац, на том самом месте, неподалеку от Фельдхеррнхалле, где 9 ноября 1923 года нацисты после ночной пьянки в «Бюргербройкеллер», подогреваемые остатками алкоголя в крови, предприняли неудачную попытку путча. Прохладный вечер конца сентября. Вокруг нас шумит Октоберфест: множество мужчин в национальных костюмах, в воздухе витает дух пивного хмеля. Вполне подходящая атмосфера для беседы об истории, насилии и возбуждающих средствах.
«Во время гитлеровского путча баварские полицейские стояли вон там и стреляли, – показывает Хартман. – Один из нацистов, получивший смертельное ранение, уцепился за Гитлера и, падая, увлек его за собой. В этот момент телохранители Гитлера были изрешечены пулями. Сразу были убиты более десятка мятежников, четверо полицейских и один прохожий. Вокруг собралась толпа зевак, воцарился настоящий хаос. Почти не пострадавший Гитлер поднялся на ноги и был таков. Порой историю определяют случайности».
Мы садимся в расположенный неподалеку «Пфальцский винный погребок у Резиденции» (Pfälzer Residenz Weinstube), на стене которого висит табличка в память о четырех погибших полицейских – первых жертвах нацистов. Заказываем вайсвайншорле[434], что в это «пятое время года» в Мюнхене, когда бал правит пиво, считается едва ли не кощунством. Хартман переходит к главной теме нашей беседы. Эта история не оставляет камня на камне от всех мифов о якобы не запятнанной чести вермахта. Она ставит крест на репутации военно-морского флота гитлеровской Германии, преподносившего себя в качестве образца нравственности.
Поиск чудо-наркотика

Реальная война никогда не попадает на страницы книг.
В германском военно-морском флоте служил старший офицер по фамилии Хейе и по имени Гельмут. В 50-х годах он прошел в Бундестаг от ХДС, но 16 марта 1944 года еще жаждал победить во Второй мировой войне и сидел с двумя своими коллегами в зале для совещаний в Киле. Хейе был адмиралом, командовал диверсионно-штурмовым соединением ВМС и подчинялся непосредственно главнокомандующему военно-морским флотом Карлу Дёницу (который в мае 1945 года стал преемником Гитлера). Положение на морях выглядело отнюдь не радужным для «Кайзеровского флота», как моряки сами себя называли в отличие от «национал-социалистских люфтваффе». «Битва за Атлантику» была проиграна. После того как англичане взломали шифровальный код, что считалось невозможным, и завоевали превосходство в воздухе, после ошибок в планировании производства вооружений немцы были вынуждены свернуть подводную войну. С тех пор Союзники беспрепятственно проводили свои конвои с оружием, боеприпасами и войсками из Америки в Англию и готовились к высадке в Нормандии. В феврале 1944 года Хейе со своим соединением должен был положить этому конец.
Гитлер ликовал. Он видел в разработке «диверсионно-штурмовых боевых средств» реальный шанс воспрепятствовать высадке американцев. «Если бы оно у меня имелось, я бы смог предотвратить вторжение»[436]. Еще в начале января 1944 года, во время совещания по вопросам вооружений, на котором присутствовали имперский министр вооружений Шпеер и рейхсфюрер СС Гиммлер, а также несколько фельдмаршалов, Гитлер потребовал срочно разработать чудо-оружие, на которое он возлагал большие надежды. Новые, оригинальные двухместные подводные лодки, малые подводные лодки, брандеры и человекоуправляемые торпеды, применявшие тактику иголочных уколов, были призваны если не топить, то обращать превосходящие силы противника вспять. Это была схватка Давида с Голиафом, хотя и не в столь библейском стиле: «соединение специального назначения» включало в свой состав разношерстных морских волков. Они должны были действовать, используя эффект внезапности и не обнаруживая себя, – подкрадываться к крупным вражеским кораблям и торпедировать их. Для этого им приходилось бы проводить под водой по несколько дней и ночей подряд без сна – дольше, чем длится действие первитина, который, как показал опыт, позволяет при больших дозировках бодрствовать до 48 часов. Обучение морскому делу для осуществления этих чрезвычайно опасных операций не предусматривалось. Для этого требовались лишь новые наркотики.
С учетом положения на фронтах действовать нужно было незамедлительно. Весной 1944 года Хейе принялся лихорадочно искать «доступный медикамент, который помогал бы солдату, вынужденному в силу сложившихся обстоятельств длительное время воздерживаться от сна, сохранять бодрость и боеспособность». Кроме того, этот наркотик должен был «поднимать моральный дух и придавать силы»[437]. Но кто мог разработать такое чудесное средство?
Профессор, доктор Герхард Ожеховски, штабс-арцт ВМФ и главный фармаколог Санитарного управления Командования ВМС на Балтийском море, в мирной жизни был профессором фармакологии Кильского университета. В период немецкой оккупации Франции он работал в Военно-морском медицинском институте бретонского города Карнака, где проводились исследования в области подводной медицины, и занимался медикаментозными средствами, повышающими работоспособность[438].
Ученый в очках показался подходящей кандидатурой, когда речь зашла о попытке выжать из выдохшихся войск последние силы и с помощью фармакологии добиться окончательной победы. Цель Ожеховски заключалась в том, чтобы с помощью химии «превратить человека в хищного зверя»[439].
Такой подход импонировал Хейе, который намеревался задействовать одноместную боевую лодку «Негер» конструкции Рихарда Мора. Она состояла из двух торпед, располагавшихся одна над другой. Нижняя являлась боевой, а верхняя – несущей, и эта последняя была снабжена водительской кабиной из водонепроницаемого плексигласа, в которой располагалось кресло управления. Своего рода поездка на бомбе. Наведение на цель обеспечивал простой прицел с мушкой. Прицелившись, водитель нажимал на педаль, после чего быстро мчался в спасительную гавань – весьма рискованное предприятие, поскольку плексигласовая кабина на поверхности воды представляла собой прекрасную мишень для американских истребителей-бомбардировщиков.
Ожеховски предложил для этих смертников десять препаратов, представлявших собой различные комбинации медикаментов, обозначавшихся литерой D (от Droge – «наркотик») и римскими цифрами: от DI до DX. Они содержали в разных пропорциях юкодал, кокаин, первитин и дикодид – полусинтетический дериват морфина, который по своему действию сходен с кодеином, но обладает гораздо большей силой. То есть смешивались самые сильнодействующие из известных в мире веществ. Это служит свидетельством того, насколько вольно обращались в военно-морском флоте со стимуляторами. И насколько отчаянным было положение.
17 марта 1944 года в лаборатории военно-морского госпиталя в Киле было изготовлено по пять таблеток каждого из десяти препаратов. На следующий день их опробовали 50 солдат из учебного лагеря Блаукоппель. Все проходило в спешке, из-за недостатка времени серьезные тесты по изучению сложного взаимодействия отдельных компонентов не проводились. Приз достался препарату DIX, представлявшему собой смесь пяти миллиграммов юкодала, пяти миллиграммов кокаина и трех миллиграммов метамфетамина. Возможно, этот чрезвычайно сильнодействующий коктейль пробовал и Гитлер. Начальник Санитарной службы военно-морского флота адмирал-штабс-арцт доктор Гройль был вынужден утвердить DIX, поскольку порошкообразный кокаин прописывать не разрешалось. Хейе тоже дал ему зеленый свет. Санитарная служба быстро изготовила 500 таблеток для пилотов малой подводной лодки «Бибер» с двумя подвесными торпедами и для «Негера».
Несмотря на строжайшую секретность, слухи о чрезвычайно эффективном наркотике быстро распространились среди военных, в том числе и среди эсэсовцев. СС также стремились максимально усилить свои подразделения особого назначения и проявляли активный интерес к опыту армейских коллег. Между двумя структурами наметилось сотрудничество, о чем военные моряки после войны не желали вспоминать. Известный своей беззастенчивостью оберштурмбаннфюрер СС Отто Скорцени, руководитель диверсионной службы СС, считавшийся западными спецслужбами (которые явно переоценивали его способности) самым опасным человеком в Европе, прибыл 30 марта 1944 года в Киль к Хейе. После того как в сентябре 1943 года он выкрал из хорошо охраняемого особняка Муссолини, Гитлер и Гиммлер оказывали ему всяческое содействие при планировании тайных операций. Официальная цель визита «человека со шрамом» заключалась в ознакомлении с новым оружием соединения специального назначения, но в действительности он, никогда не скрывавший своего пристрастия к наркотикам, приехал из-за DIX. В итоге Скорцени заграбастал 1000 таблеток, чтобы протестировать их «при выполнении особых задач»[440]. Возникла связь, которая не осталась без последствий.
Каково же было действие DIX? «После приема 1–2 таблеток у всех в течение нескольких часов возникают неприятные ощущения, – сообщается в одном из немногих сообщений. – У тех, кто до этого чувствовал себя свежим и отдохнувшим, начинали трястись руки на фоне кратковременной эйфории, а те, кто до этого испытывал усталость, жаловались на слабость в коленях и напряжение в мышцах. Далее следовало постепенное замедление работы центральной нервной системы, эйфория быстро проходила, парализовалась воля, снижались скорость мышления, способность к критическому осмыслению и уровень энергии, обильно выделялся пот, голова становилась тяжелой, появлялось чувство вялости»[441].
Отзыв отнюдь не обнадеживающий. Тем не менее DIX начал использоваться – с весьма печальными последствиями для военно-морского флота: после применения этого препарата две трети водителей «Бибера» лишились жизни. Из-за своих сильных побочных эффектов этот мнимый чудо-наркотик, осложнявший боевые действия вместо того, чтобы облегчать их, вышел из употребления так же быстро, как был разработан.
Тем временем военное положение нацистов продолжало резко ухудшаться. Союзники высадились во Франции, и вскоре их огромные армии начали приближаться к западным границам рейха. С осени 1944 года все надежды возлагались на новую, опять же якобы революционную подводную лодку специального назначения, оснащенную двумя торпедами – Seehund («Морской пес»). Хейе планировал направить эти лодки в устье Темзы и к пляжам Нормандии, где они должны были торпедировать суда Союзников. Однако их обслуживание и навигация представляли серьезную проблему. Условия были чрезвычайно стесненными. Пища готовилась в самонагревающейся кастрюле, естественные надобности отправлялись в банки из-под консервов[442]. «Пребывание в течение 4 дней в этом боевом средстве представляется весьма затруднительным и без стимуляторов едва ли возможным»[443], – писал ответственный за медицинское обслуживание соединения специального назначения офицер медицинской службы, морской врач, доктор Ганс-Иоахим Рихерт. Похоже, он принимал химический стимулятор, чтобы заглушить боли в животе, когда записывал, как всегда, несколько отстраненно, обезличенно в своем журнале боевых действий: «Военное руководство придерживается мнения, что в этой войне, в случае необходимости, допускается ущерб здоровью вследствие использования сильнодействующих медикаментов». 11 октября 1944 года Рихерт и разработчик наркотиков Ожеховски встретились неподалеку от Любека, чтобы поговорить об отбивающем сон и повышающем работоспособность средстве для «Зеехунд».
Поскольку вследствие большого числа летальных исходов из-за воздействия препаратов, состоявших из комбинаций указанных выше веществ, от них пришлось отказаться, врачи обсудили возможность использования чистого кокаина или чистого метамфетамина в очень высоких дозах для поддержания человека в бодром и работоспособном состоянии в течение более чем двух дней и двух ночей. Время поджимало. Спустя девять дней, 20 октября 1944 года, гросс-адмирал Дёниц, которому Гитлер не давал покоя, требуя от него чудо-оружие, осматривал флотилию малых судов. Рихерт информировал его о том, что «условия выполнения задачи в течение 4 суток на боевом средстве „Зеехунд“ очень тяжелы и требуют разработки нового медикамента». Чтобы избежать еще одной катастрофы, как в случае с использованием DIX, на этот раз было решено предварительно провести эксперименты с целью «выяснения переносимости и действия высоких доз гидрохлорида кокаина в форме пилюль, высоких доз первитина в жевательной резинке и меньших доз гидрохлорида кокаина и чистого кокаина в жевательной резинке».
Но над кем можно было бы проводить столь небезопасные эксперименты? И тут они вспомнили об Отто Скорцени. Может быть, благодаря его ходатайству СС откроет перед ними не слишком строго охраняющиеся двери? Дёниц согласился, Хейе тоже дал свое благословение. Высокоморальные военные моряки, тщательно охраняющие честь своего мундира, снова вступили в контакт с «грязными эсэсовцами», и началось строго секретное сотрудничество, далеко не все подробности которого известны сегодня. В конце ноября для военно-морского врача Рихерта распахнулись ворота с надписью из стальных букв: ARBEIT MACHT FREI[444][445].
Командировка в Заксенхаузен

Холодный ветер продувал открытое пространство, окруженное трехметровой стеной с крестообразными прорезями и симметрично расставленными сверху кадками с цветами, обсаженными вечнозелеными растениями. Наружные стены защищены изгородью с колючей проволокой под током, а перед ней выложена гравием надпись: ЗАПРЕТНАЯ ЗОНА. Огонь открывается без предупреждения.
Концлагерь Заксенхаузен, находившийся в 35 километрах к северу от Берлина, на окраине маленького городка Ораниенбург, был открыт в 1936-м, олимпийском, году. Это был первый лагерь, созданный по проекту архитектора из СС. Равносторонний треугольник воплощал в себе концепцию тотального контроля: с окруженной перилами, выкрашенной в светло-зеленый цвет и украшенной фахверковыми элементами главной башни А один-единственный часовой обозревал все бараки, сгруппированные в четыре дуги вокруг плаца полукруглой формы. Один-единственный пулемет держал под прицелом всех заключенных. Здесь почти до самого конца войны содержались 200 тысяч человек примерно сорока национальностей: политические противники нацистов, евреи, цыгане, гомосексуалисты, свидетели Иеговы, граждане оккупированных европейских стран, «асоциальные элементы», алкоголики, наркоманы. Несколько десятков тысяч заключенных погибли вследствие голода, болезней, непосильной работы, издевательств и медицинских экспериментов. Осенью 1941 года здесь среди прочих лишились жизни, по разным оценкам, от 13 до 18 тысяч советских военнопленных, убитых выстрелом в затылок на стандартизированном конвейере смерти.
Еще одной отвратительной особенностью Заксенхаузена было наличие специальной команды заключенных, которые испытывали обувь на износостойкость, совершая в ней форсированные марши. Такие фирмы, как «Саламандер», «Батя», «Лейзер», присылали в концлагерь образцы своей новейшей продукции. Цель испытаний заключалась в том, чтобы найти оптимальный заменитель кожи, как и многое другое ставшей в военное время дефицитным товаром. Частично сохранившийся полигон для испытания обуви еще и сегодня можно увидеть в мемориальном комплексе Заксенхаузен. Это дорожка длиной 700 метров, состоящая на 58 процентов из бетонного покрытия, на 10 процентов из шлака, на 12 процентов из рыхлого песка, на 8 процентов из извести, которую постоянно держали под водой, на 4 процента из мелкого гравия, на 4 процента из крупного щебня, на 4 процента из булыжника. Она представляет собой среднее арифметическое всех европейских дорог, по которым во время завоевательных походов проходили немецкие солдаты, в миниатюре.
В команду «ходоков» попадали проштрафившиеся заключенные – те, кто был уличен в уклонении от работы, азартных играх, меновой торговле, краже еды в столовой или на псарне, гомосексуальном поведении. Поначалу в нее входило 120 человек, но сапожный мастер с ученой степенью из города Зенсбург в Восточной Пруссии – доктор Эрнст Бренншейдт, государственный служащий, который никогда не состоял ни в СС, ни в НСДАП, но тем не менее славился своей жестокостью – довел ее численность до 170 человек. Он также увеличил ежедневную норму ходьбы, которая стала составлять свыше 40 километров, за счет повышения скорости. Кроме того, прежде чем узники выходили на эту марафонскую дистанцию, Бренншейдт заставлял их надевать на спину рюкзаки весом в 12 килограммов, дабы подошвы ботинок подвергались большей нагрузке. Помимо всего прочего, он зачастую выдавал им либо слишком узкие ботинки, либо левый и правый ботинки разных размеров – якобы для того, чтобы получить дополнительные данные об эксплуатационных характеристиках обуви.
Старший команды, возглавлявший колонну, держал в руке пронумерованные картонные карточки и, когда ходоки завершали круг, клал одну карточку в опломбированный деревянный ящик, прикрепленный к столбу, чтобы их можно было в любой момент пересчитать. Так ботинки испытывались на износостойкость. Помимо ходьбы заключенных часто заставляли ложиться на землю, ползать по-пластунски, делать приседания и прыгать на месте. Нередко случалось, что кто-нибудь из этих истощенных «ходоков» падал от изнеможения. Тогда Бренншейдт спускал с поводка свою овчарку. Они должны были маршировать попеременно, в произвольном порядке, то обычным, то строевым шагом даже в плохую погоду: проверка должна была быть выполнена в срок.
Расходы на содержание испытательной дорожки взяло на себя Имперское министерство экономики. Оно осуществляло централизованный контроль над испытаниями кожзаменителей в Заксенхаузене и санкционировало производство только тех из них, которые успешно его проходили. Один заключенный обходился концлагерю в 6 рейхсмарок в день. После нескольких усовершенствований резиновые подошвы стали выдерживать до 3000 километров. Это соответствовало в обычных условиях эксплуатации в течение 75 дней. Большинство материалов изнашивалось гораздо раньше. Материалы на основе кожевенного волокна выдерживали едва 1000 километров, а изготовленный фирмой «И.Г. Фарбен» игелит из мягкого поливинилхлорида – свыше 2000 километров[446]. Все эти данные тщательно документировались. Однако какие-либо документы с данными о количестве заключенных, погибших прямо на дорожке, отсутствуют. Если они и существовали, то, вероятно, были уничтожены. По некоторым оценкам, это число приближается к двадцати. Ежедневно[447]. «Уничтожение посредством работы» – таков был лозунг СС.
Фармакологический патруль

Военно-морской флот арендовал в концлагере Заксенхаузен команду по испытанию обуви на срок с 17 по 20 ноября 1944 года «для выполнения секретной задачи особой важности». В первый вечер, ровно в половине девятого, заключенные получили от военно-морского врача Рихерта большие дозы наркотиков: от 50 до 100 миллиграммов чистого кокаина в виде пилюль, 20 миллиграммов в виде жевательной резинки или 20 миллиграммов первитина – тоже в виде жевательной резинки (в семь раз больше, чем в традиционной таблетке фирмы «Теммлер»). Спустя 30 минут наркотики начали действовать, одновременно с этим начался марш на испытательной дорожке, который продолжался до утра.
Между четырьмя и пятью часами утра, после семи-восьми часов изнурительного марша, большинство заключенных сошло с дистанции «из-за повреждений ног»[448]. Заключенный концлагеря Одд Нансен, будущий соучредитель ЮНИСЕФ, так впоследствии описывал эти опыты: «Странный патруль марширует длительное время вокруг плаца. У всех у них на спинах рюкзаки, они поют и свистят. Это „фармакологический патруль“. Они служат подопытными кроликами, на которых испытывают только что изобретенные энергетические пилюли. На них проверяют, как долго человек может продержаться за счет действия этих пилюль. После первых 24 часов многие падают без сил, хотя считается, что под воздействием этих пилюль можно творить совершенно невероятные вещи, не испытывая при этом обычных реакций организма. Да, немцам такие пилюли сейчас просто необходимы»[449].
О том, каким издевательствам подвергались во время этих опытов заключенные, Рихерт в своих записях умалчивает. Участник эксперимента № 3, 20-летний Гюнтер Леман, получивший 75 миллиграммов кокаина, единственный все еще шел следующим утром. К 11 часам он преодолел в общей сложности 96 километров, «не испытывая усталости», как было цинично отмечено в протоколе эксперимента[450]. В 13:00 его отправили в барак к остальным. Там заключенные, все еще находившиеся под воздействием наркотиков, оставались до вечера. Никто из них не мог спать. В 20:00 они снова получили большие дозы кокаина и кристаллического метамфетамина. В эту ночь опять никто не отдыхал. «Участники […] могут заниматься чем угодно».
На следующий день в 20:00 последовала «новая раздача лекарств. Группа остается в комнате в тех же условиях». Люди играли в карты, разговаривали, читали. Некоторые лежали, но при этом бодрствовали. На следующий день Рихерт записал: «№ 1, 10 и 11 выглядят сонными, № 9 – утомленным, остальные не проявляют признаков усталости. Продолжение марша, как прежде. В 19:30 следующая раздача лекарства». На четвертый день в 19:30 эксперимент был закончен. Его подневольные участники разбрелись, пошатываясь, по своим баракам.
Тем временем начинала марш с рюкзаками вторая группа. Эти заключенные должны были ориентироваться на показатель Лемана. Прозвучала угроза: прекращение марша раньше этого срока может означать смерть. В результате все преодолели требовавшиеся 90 километров. Довольный военно-морской врач записал: «На этот раз участники эксперимента использовали все свои потенциальные возможности, проявили всю свою волю и преодолели противоречившее их устремлениям состояние». Заключенные концлагеря, несмотря на истощение и слабость, под воздействием наркотиков превратились в марширующих роботов. Такие результаты должны были порадовать Хейе, хотя он не мог не понимать, что его солдатам в этой безнадежной борьбе последнего периода войны помимо физических сил требовалась еще и мотивация.
Но какие дозы оказались оптимальными для преодоления соответствующего «состояния»? И снова Рихерт: «Достижение цели – поддержание у человека бодрости и работоспособности при отсутствии или дефиците сна в течение четырех дней и ночей при использовании средства A-D представляется возможным. Средства В и С заслуживают лучшей оценки». Под В и С подразумевались кокаиновая соль и кокаин-основание – по 20 миллиграммов каждого в жевательной резинке. Согласно предложению Рихерта, молодые военные моряки должны были, бороздя волны морей в заключительный период войны, при выполнении боевой задачи жевать пропитанную кокаином резинку на протяжении четырех дней и ночей подряд.
Несмотря на бессмысленность и бесчеловечность проведенного в концлагере Заксенхаузен эксперимента, военно-морской врач, похоже, остался доволен своей командировкой. Он даже планировал дальнейшие эксперименты, имевшие целью выяснить, «как в течение подобных бессонных дней и ночей под воздействием лекарственных средств поддерживается способность к концентрации внимания». По причине нехватки времени, поскольку Союзники все быстрее продвигались вперед, этим планам не было суждено осуществиться.
Сотрудники Санитарной службы ВМФ не фигурировали среди обвиняемых на процессе Американского военного трибунала по делу нацистских врачей в Нюрнберге. После войны они утверждали, что у них не было ничего общего с СС. Однако это не так. Поиски средства, повышающего работоспособность, которые когда-то начинались в Военно-медицинской академии как личная инициатива молодого, перспективного врача, ставившего опыты на самом себе, выродились в насильственные эксперименты над заключенными концлагеря, проводившиеся под руководством военных моряков.
Совершенно реальный крах

7 декабря 1944 года Дёниц, который уже этим своим поступком заслужил право стать преемником Гитлера, выступал в Дрездене перед пятью тысячами юношей из Гитлерюгенда, в большинстве своем 15–16 лет, хотя в толпе находились и 10-12-летние мальчики. На трибуне рядом с микрофоном стояла, словно огромная урна, украшенная гирляндами цветов мини-подлодка, которую гросс-адмирал расхваливал как единственную надежду Германии на окончательную победу. Речь шла о наборе добровольцев. В последовавшие дни множество юношей прибыли на грузовиках с черными номерными знаками в порты назначения, где получили военно-морскую форму и стали готовиться к выполнению строго секретного задания[451]. Разумеется, молодые люди не представляли, что их ожидает, когда натягивали на лоб фуражки, украшенные маленькой вышитой золотом рыбой-пилой[452], спешно занимали места в кабинах лодок с торпедами и получали пилюли или напичканную кокаином жевательную резинку. В скором времени большинство из них утонут, словно слепые котята.
Гейнц Мантей, обер-фенрих флота, так описывает тренировочное плавание на «Зеехунд», во время которого он и его механик принимали стимулятор, состав которого им был неизвестен: «Мы испытывали необычайную эйфорию и словно парили в невесомости. Все вокруг окрасилось в невероятные краски»[453]. В скором времени у них начались слуховые галлюцинации. Им казалось, будто они слышат фантастическую музыку. Оборудование лодки светилось и меняло у них на глазах свои размеры и формы. Однако этим дело не ограничилось. Действие стимулятора все более усиливалось, и им уже становилось страшно. В смятении они всплыли на поверхность и в течение нескольких часов блуждали по морю, будучи не в состоянии вспомнить, хотя бы приблизительно, каким курсом должны следовать.
Столь упоительная одиссея была отнюдь не единичным случаем. Один обер-фенрих сообщал, что «в стимуляторе никогда не было недостатка». Сам он постоянно пользовался им. Другой водитель «Зеехунд» рассказывал, что ему перед отплытием выдали пять маленьких красных драже с указанием принимать по одному при появлении чувства усталости. Поскольку ему не объяснили, в чем заключается их действие и каковы побочные эффекты, через два часа он принял все пять в профилактических целях. Результат: четыре дня и четыре ночи он провел без сна.
Свою миссию подробно описал еще один водитель «Зеехунд». В январе 1945 года его послали в устье Темзы на пять дней и четыре ночи с целью выяснить, можно ли там осуществлять боевые операции. Внутри его подводной лодки было так тесно, что он едва мог двигаться. К тому же ему пришлось принимать большие дозы стимулятора. «Это было страшно». Зажатый в наскоро сварганенном, начиненном взрывчаткой аппарате среди постоянно выходивших из строя технических устройств, изолированный от внешнего мира, неискушенный в навигации, брошенный в море на произвол судьбы, с изрядным количеством стимулятора в крови: стоит ли удивляться, что до устья Темзы он так и не добрался.
Подобные истории происходили и с другими. У одного фенриха наркотик, в сочетании с ритмичным покачиванием лодки вследствие работы двигателя, оказал воздействие на работу желудочно-кишечного тракта. Когда у него возник позыв к мочеиспусканию, он был вынужден мочиться прямо на днище. «Меня начало сильно рвать, до последней крошки, и мне становилось все хуже. Но это была не морская болезнь, которой я никогда не страдал. Мне только хотелось, чтобы все это как можно быстрее кончилось. Мы два дня провели без нормального сна. Несмотря на холод, я сильно потел. Постоянное пребывание в сидячем положении было настоящим мучением. Качка, смрад, шум, сырость»[454]. Fear and loathing[455] в Атлантике.
Это соединение специального назначения, боевой дух и физические силы бойцов которого подпитывались наркотиками, представляло собой остатки некогда грозной армии, стремившейся завоевать весь мир. Даже в апреле 1945 года «Зеехунды» все еще выходили в море. Один командир лодки рассказывал, что еще перед отплытием принял несколько таблеток. В открытом море перед ним предстала улица со стоящими на ней домами. «Неожиданно у меня возникло ощущение, будто мне в шею сзади хочет вцепиться ворон. Я резко повернул голову и увидел ухмыляющиеся моторы приближавшегося к нам „Лайтнинга“[456]. В тот же самый момент от фюзеляжа самолета отделились две черные точки». К счастью для него и его механика, им удалось выйти из этой переделки невредимыми. Между пятым и седьмым днями миссии каждый из них проглатывал по 15–20 таблеток в день. Печальный рекорд. Когда их малая подводная лодка вошла в гавань Эймёйдена, они повязали на перископ белое полотенце и сели, скрючившись, в рубке. Им было безразлично, кому сдаваться и что с ними будет. «Семь дней без сна подошли к концу».
Рейх шел ко дну, и это ощущалось не только в тесном, вызывавшем чувство клаустрофобии берлинском бункере Гитлера, но и в холодных водах Северной Атлантики, где бесцельно плавали малые подводные лодки с втиснутыми в них молодыми моряками, накачанными сильнодействующими наркотиками, испытанными на заключенных концлагеря. Адмирал Гельмут Хейе, ответственный за проведение этих операций, сообщал 3 апреля 1945 года в радиограмме, отправленной в 14:48: «Получаемые донесения свидетельствуют о том, что боевая группа сделала все возможное для того, чтобы выполнить поставленную перед ней задачу. Несмотря на сложное положение на фронтах и всевозможные слухи, мы продвигаемся вперед. Это еще одно доказательство того, что всегда можно найти путь, если фюрер и войска вырезаны из дерева. Даже если не удается добиться непосредственного успеха, остается доблесть, и мы гордимся этим»[457].
Фюрер и его деревянные солдаты? Весьма удачная метафора, с учетом действия на организм принимаемых тем и другими веществ. Утверждение Хейе, будто подводники с энтузиазмом садятся в свои обреченные на гибель лодки, отдает откровенным цинизмом. Эти люди, которых в принудительном порядке посылали на верную смерть, явно больше не желали принадлежать к «боевой элите». Последние остававшиеся у них резервы можно было высвободить только фармакологическими средствами.
Гельмут Хейе остался жив. После войны он не утратил связь с армией и в 1961 году был назначен уполномоченным по обороне при возглавляемом ХДС федеральном правительстве канцлера Аденауэра. Его моряки по сей день лежат в своих стальных гробах на морском дне.
Промывание мозгов

Американцы, к которым гауптштурмфюрер СС доктор Курт Плётнер попал в плен, описали его следующим образом: «Крепкого телосложения, круглая голова, светлые волосы, голубые глаза, очки в роговой оправе, полные, гладко выбритые щеки, на левом виске шрам от резаной раны, флегматический тип»[458]. Являясь руководителем отдела Института военно-научных прикладных исследований, он начиная с зимы 1944 года изучал «химические методы подавления воли», проводя эксперименты на заключенных концлагеря Дахау, расположенного неподалеку от Мюнхена[459]. Эти методы основывались на осуществлявшихся доктором Бруно Вебером, руководителем гигиеническо-бактериологической исследовательской лаборатории в лагере смерти Освенцим, экспериментах с барбитуратами, дериватами морфия и мескалином. Поводом к проведению этих экспериментов стали проблемы, с которыми столкнулось гестапо при проведении допросов захваченных в плен бойцов польского Сопротивления, от которых никак не удавалось получить нужную информацию[460]. В отличие от эпопеи в Заксенхаузене, где предметом исследования была выносливость, в Освенциме изучали возможности промывания мозгов и контроля над сознанием.
Проводя свои варварские опыты в Дахау, Плётнер впрыскивал заключенным мескалин, психоактивный алкалоид, получаемый из мексиканского кактуса пейота, о чем они не догадывались. Индейцы на протяжении тысячелетий использовали это вещество в ритуалах – в целях установления контакта с предками и богами. Оно обладает сильным галлюциногенным действием. В 20-е годы мескалин пользовался популярностью среди интеллектуалов, деятелей искусства и психиатров, поскольку считалось, что он расширяет сознание. Писатель Олдос Хаксли в своей книге[461] назвал вызываемый им эффект «раскрытием дверей восприятия». Характер действия наркотика зависит от обстоятельств его употребления. Однако интерес Плётнера к мескалину носил отнюдь не теоретический, а сугубо практический характер. Как и его предшественник, доктор Вебер в Освенциме, он хотел выяснить, можно ли при проведении допроса добиться лучших результатов путем промывания мозгов[462].
«Вопрос – это проникновение. Если вопрос используется как средство обретения власти, он проникает в сознание подобно тому, как нож вонзается в тело», – пишет Элиас Канетти в книге «Массы и власть»[463]. Если свобода человека в значительной степени зависит от сохранения личной тайны, значит, Плётнер должен был подобрать особенно острый клинок, который проникал бы глубоко в душу, в самые потаенные ее уголки. Этот эсэсовский шаман-извращенец тайком подмешивал мескалин в кофе или алкоголь своим собеседникам (всего таких оказалось 30 человек) и заводил безобидный разговор. Спустя 30–60 минут начинали происходить изменения. Алкалоид проникал через слизистую желудка в кровь. Своих подопытных кроликов, которые «раскрывались» с помощью наркотика, Плётнер ставил в известность, что они находятся в специальном помещении, где проводится допрос, и что он имеет доступ к глубинам их сознания. В силу этого он предлагал им рассказать все добровольно, иначе произойдет нечто страшное. Подлая стратегия приносила плоды: «Когда мескалин начинал действовать, допрашивающий мог выпытать у заключенного любые самые сокровенные тайны, если он правильно ставил вопросы. Люди охотно рассказывали даже о своем эротическом и сексуальном опыте […]. Всякая сдержанность улетучивалась. Допрашиваемый раскрывал свои чувства – ненависти, мести – и не замечал подвохов в наводящих вопросах, благодаря чему на основе его ответов ему легко можно было предъявить обвинение»[464].
Плётнер не успел довести свое исследование до конца. Американцы освободили концлагерь и конфисковали все его документы. Для секретных служб США это была чрезвычайно ценная находка. Под руководством Чарльза Сэвиджа и врача из Гарварда Генри К. Бичера работа в этом направлении, получившая кодовое название Project Chatter[465] и другие обозначения, была продолжена в Военно-морском медицинском исследовательском институте в Вашингтоне. Исследования, в которых были задействованы тысячи подопытных людей, проводились на всем протяжении 50-х годов, и их результаты помогали американцам разоблачать советских шпионов, начиная со времен Корейской войны. Как и немцы, они «тщательно изучили действие этого наркотика, чтобы использовать его в качестве инструмента получения информации от гражданских заключенных и военнопленных». Победители позаимствовали знания побежденных не только в области ракетной техники, позволившие им проникнуть в космическое пространство, но и в области фармакологии, позволившие им проникнуть в сознание человека[466]. Была осуществлена основанная на подготовительной работе Плётнера секретная программа Mind Kontrol Ultra – «Контроль над сознанием», где буква «К» в слове Kontrol (вместо С в английском варианте) была данью уважения достижениям немцев.
Плётнер не понес никакого наказания за свои деяния и до 1952 года вел неприметную жизнь на севере Германии под фамилией Шмитт. В 1954 году он получил должность экстраординарного профессора во Фрайбургском университете.
Наркотические сумерки

Чем выше поднимается человек, тем легче ему отказаться от чего бы то ни было! […]. Если дворник не может и не хочет отказаться от табака или пива, он говорит [себе]: «Именно потому, что тебе не хватает благоразумия для того, чтобы осознать необходимость такого отказа, мой друг, ты и являешься дворником, а не руководителем государства!»
Первый американский конвой вошел в гавань освобожденного Антверпена 28 ноября 1944 года. Так начал действовать новый маршрут снабжения армий Союзников. В декабре американские войска захватили Страсбург и широким фронтом двинулись в направлении границы рейха. 9 декабря 1944 года Морелль писал о своем визите к Гитлеру: «Я хотел повременить с инъекциями, но по желанию пациента, ввиду предстоящей напряженной работы, вколол 10 кубиков глюкозы плюс 10 кубиков гомозерана внутримышечно». Следующей ночью была еще инъекция юкодала внутривенно[468].
В эти зимние дни у Гитлера было много «напряженной работы». Он превратился в своего рода живой сейсмограф, предчувствовавший грядущие поражения, и почти каждую ночь испытывал «самые сильные в своей жизни нервные перегрузки, переживая предстоящие события и постоянные бомбардировки немецких городов»[469]. Он постоянно говорил, что ему необходима инъекция, чтобы все это выдержать. 10 декабря 1944 года Гитлер отправился в свою новую ставку «Адлерхорст», которая располагалась в Бад-Наухайме. Там он планировал свое второе наступление против западных Союзников в Арденнах, на которое возлагал большие надежды. Личный врач отмечал: «Был вызван в 4:30 утра. У фюрера опять спазмы. Юкодал и юпаверин, ввиду того, что это, по всей вероятности, самые волнующие дни в его жизни. Это будет великая победа! 11:30: фюрера все еще мучают спазмы, и он всю ночь не спал, при этом ему постоянно нужно проводить совещания. Отъезд зависит от нескольких важных известий, которые ожидаются. Обильные инъекции во время переезда невозможны, поскольку он должен быть в хорошей форме при высадке, но, по его мнению, потом обильная внутривенная инъекция ему просто необходима»[470].
11 декабря ни свет ни заря из нового командного пункта в Таунусе приехала целая делегация военных. Гитлер распорядился принять командиров соединений Западного фронта. Из соображений безопасности их разделили на две группы и отобрали у них оружие и портфели. После этого озадаченных генералов еще полчаса возили по холодному лесу, чтобы они потеряли ориентацию. Наконец колонна остановилась возле бункера. Пройдя сквозь цепь эсэсовцев в черной форме, они вошли внутрь, где их ожидал «сидевший на стуле сутулый человек с бледным, одутловатым лицом и трясущимися пальцами, старавшийся по мере возможности скрывать сильную дрожь левой руки» – так его описывал впоследствии генерал фон Мантейфель[471]. Гитлер, превратившийся в настоящую развалину, но тем не менее все равно внушавший благоговейный страх, предварительно подкрепился двумя порциями супа из рисового отвара и держался так, словно полностью контролировал ситуацию. Он изложил своим подобострастным генералам план наступления, оговорившись, что это весьма рискованное предприятие, поскольку «между ними и противником имеется определенное неравенство в силах и состоянии войск»[472]. Морелль в своем описании этого совещания явно приукрасил действительность: «Фюрер несколько часов беседовал с 40–50 генералами. Он выглядел очень бодрым и воодушевленным, был оживлен и порывист. Ни малейших признаков недомогания»[473].
Это второе наступление в Арденнах происходило совершенно иначе, нежели первое – весной 1940 года. На сей раз немцам оставалось надеяться лишь на всевозможные обманные маневры и плохую погоду, которая затруднила (или сделала бы вообще невозможной) вылеты бомбардировочной авиации Союзников. Оберштурмбаннфюрер СС Скорцени во главе тысячи солдат, переодетых в американскую форму и имевших в своем боекомплекте DIX, действовал в тылу противника, создавая хаос, распространяя панические слухи, пытаясь убить командующего американскими войсками генерала Эйзенхауэра. На короткий период времени ему действительно удалось нарушить взаимодействие между американскими частями.
Тем не менее очень скоро вся тщетность усилий немцев стала очевидной. Вермахт и войска СС понесли тяжелые потери и были отброшены назад. 19 декабря 1944 года Гитлер, съев суп из шпината, заказал «печень и первитин – по причине высоких рабочих нагрузок»[474]. Так что теперь он принимал и метамфетамин – в форме таблеток или инъекций, это Морелль не уточнил. Первый вариант представляется более вероятным, поскольку он называет первитин сразу вслед за препаратом из печени, который всегда употреблялся в форме инъекций. О том, что «Пациент А» регулярно принимал стимулятор в форме таблеток – и тайком добавлял к нему нобель-витамультин, – утверждал после войны Эрнст Гюнтер Шенк, бывший консультант Гиммлера по вопросам питания. Он поручил сотрудникам Института военной фармакологии при Военно-медицинской академии исследовать одну из плиток в золотистой упаковке, и оказалось, что она содержала первитин и кофеин.
Новый, 1945 год фюрер опять же встречал в наркотическом дурмане. Сначала он принял инъекцию глюкозы с богатым гормонами препаратом из печени, затем – в качестве новогоднего подарка – инъекцию юкодала внутривенно. О дозе Морелль умолчал, зато отметил эффект: «Фюрер сразу успокоился. Дрожь в левой руке стала едва заметной»[475].
Как и прежде, вопреки реальному положению дел, состояние здоровья диктатора превозносилось до небес. В номере еженедельника «Дас Райх», вышедшем в последний день 1944 года, Геббельс писал: «Человеку, который задался целью освободить свой народ и к тому же преобразить лицо континента, чужды повседневные радости и буржуазный комфорт – более того, они для него просто не существуют […]. Находясь рядом с ним, физически ощущаешь, какую энергию он излучает, насколько он силен». Откровенно плохому внешнему виду главы государства имперский министр пропаганды нашел следующее объяснение: «Опущенной он держит голову потому, что ему приходится много работать с картами […]. Он сама непритязательность. Если бы обеденный стол у наших граждан был накрыт так же, как у фюрера, нам не пришлось бы беспокоиться по поводу здорового питания немцев»[476].
Крахом завершилась последняя крупная операция люфтваффе, предпринятая в первой половине дня 1 января 1945 года. Почти тысяча самолетов поднялась с аэродромов в свой последний полет. Несмотря на строжайшую секретность, противовоздушная оборона Союзников сработала эффективно, и несколько десятков пилотов люфтваффе, в последний раз одурманенных первитином, рухнули с небес на землю. Тех, кому удалось оторваться от противника, в скором времени постигла настоящая катастрофа. Возвращаясь, они попали под шквальный огонь своей же зенитной артиллерии, поскольку зенитчики, в силу секретности акции, ничего о ней не знали. Гибель люфтваффе в собственном небе, затянутом облаками, была столь же ужасна, сколь и бесславна. После этого уже упоминаний ни об одной заслуживающей внимания воздушной операции не было.
2 января 1945 года, в первый рабочий день последнего года нацистского режима, Гитлер чувствовал себя «хорошо, если не считать некоторого напряжения из-за продолжавшегося наступления. Он спросил, нельзя ли унять дрожь в левой руке, но для этого понадобилось бы успокоительное, а оно препятствовало бы интенсивному мыслительному процессу и поэтому было исключено»[477].
Эта запись подтверждает последовавшую за этим паузу, поскольку с этого момента инъекций юкодала больше не было. Может быть, Морелль осознал, как сильно отрывает это успокоительное Гитлера от реальности? Или же он решил ограничить прием наркотических средств из других соображений, а именно потому, что у него появилась проблема – дефицит этих самых средств? Англичане неустанно бомбили города, где располагались основные фармацевтические предприятия, и это, разумеется, негативным образом сказывалось на объемах выпускаемой ими продукции. За две недели до рождества фабрика «Мерк» в Дармштадте, производившая юкодал и кокаин, сильно пострадала во время авианалета. Семьдесят процентов ее производственных мощностей лежали в руинах. Один из сотрудников фабрики сообщал: «В то время бόльшая часть рабочего персонала – 2292 немца и около 700 иностранцев – была занята разборкой завалов […]. Производительность труда резко снизилась, поскольку почти две трети рабочего времени фабрика не функционировала из-за объявленной воздушной тревоги»[478]. Может быть, запасы у Морелля подошли к концу, а новых поставок не было?
16 января 1945 года ставка «Адлерхорст» была эвакуирована. Второе наступление в Арденнах завершилось неудачей. Подавленные пациент и его личный врач приехали поездом в столицу и вместе с ближайшим окружением расположились в бункере под зданием Имперской канцелярии – последнем пристанище Гитлера в его бегстве от реальности. До этого однажды Морелль жаловался в письме, что за прошедшие годы он приезжал в Берлин всего дважды, и оба раза на пару дней, и больше чем по полгода не виделся с женой. И вот он снова оказался на берегу Хафеля и Шпрее, но теперь ему пришлось, словно кроту, забраться под землю. 17 января 1945 года, на следующий день после их приезда, Красная армия взяла Варшаву. Войска Сталина неудержимо продвигались вперед.
Последний выход из фюрер-бункера

Я видел иглу и причиненный вред […].
Каждый наркоман любит заходящее солнце.
30 января 1945 года, ровно через 12 лет после прихода национал-социалистов к власти, Красная армия захватила плацдарм на западном берегу Одера, в районе Кюстрина, создав тем самым непосредственную угрозу Берлину. Во время совещания, состоявшегося в тот же день следом за последним выступлением фюрера по радио, Гитлер снова проявлял признаки эйфории.
3 февраля 1945 года на столицу рейха было сброшено 2264 тонны бомб. Погибло 22 000 человек. Линии метро получили повреждения в 50 местах. На станции метро «Бель-Альянс-плац» (сегодня «Халлешес-Тор») бомба попала в битком набитый поезд наземной железной дороги, только что отошедший от перрона. Небо окрасилось в кроваво-красный цвет. В густых клубах дыма метались фигурки выживших. На здании Силезского вокзала несколько часов висело большое полотнище с надписью «Мы хотим мира, так или иначе!»[480]. Здание Военно-медицинской академии на Инвалиденштрассе, где Ранке когда-то проводил свои исследования, являло собой печальное зрелище: обугленные балки перекрытий, пустые глазницы окон, испещренная воронками спортивная площадка, сгоревшие ряды стульев в аудиториях, дымящиеся остовы стен. Истошно выли сирены, неистово стреляли зенитки, люди прятались в щелях и траншеях[481]. Спустя 11 дней бомбардировочная авиация Союзников сровняла с землей центральную часть Дрездена, где скопились сотни тысяч беженцев.
Тем временем фармакологические запасы в фюрер-бункере, похоже, подходили к концу. По крайней мере, этим можно объяснить, почему в записях Морелля перестали упоминаться некогда столь любимые фюрером вещества. 17 февраля он записал: «Ф. хочет обойтись без успокоительного»[482]. Кроме нескольких ампул изготовленного им самим препарата из печени, у него практически ничего не оставалось[483]. Симптомы, которые проявлялись у Гитлера в те недели, указывали на абстиненцию: усилился тремор, наблюдались признаки быстрой деградации организма. Во время его последнего выступления перед гаулейтерами 24 февраля 1945 года ему явно недоставало знаменитой силы убеждения. На посетителей он производил тягостное впечатление: передвигался согнувшись, при разговоре брызгал слюной. Его заявления о новом чудо-оружии военно-морского флота – соединении Хейе, – которое способно добиться перелома в войне, уже никто не воспринимал всерьез. В тот же день Морелль послал письмо в Имперское министерство внутренних дел с просьбой разрешить ему использовать новые стероиды собственного изготовления: два препарата из надпочечников и гипофиза[484]. Эта просьба осталась без ответа. Ее возможная причина: лейб-медику было все сложнее доставать в Берлине медикаменты для «Пациента А». Его помощники рыскали по лежавшему в руинах городу: «Только в 6-й аптеке (1-я у Зоопарка) они сумели оформить заказ […]. Сейчас медикаменты трудно достать даже для главного санитарного склада Главного управления СС, поскольку многие фармацевтические фабрики разбомблены»[485].
С Мореллем произошло то, что является самым страшным сном драгдилера: он вдруг лишился возможности доставать требуемые препараты. «На протяжении последних 4–5 дней пациент пребывает в состоянии глубокой задумчивости и выглядит усталым и сонным. Он хочет попытаться обойтись без успокоительного», – прокомментировал Морелль возникшую проблему. И обеспокоенно добавил: «Фюрер ведет себя со мной странно – говорит коротко и с раздражением»[486]. Данные записи не являются прямым доказательством, но многое указывает на то, что в последние месяцы 1944 года Гитлер приобрел зависимость от юкодала и впоследствии плохо переносил его отсутствие. Открыто в последние недели жизни в бункере под Имперской канцелярией он об этом никогда не говорил. Судя по некоторым признакам, Гитлер постепенно пришел к пониманию того, что он позволил сделать со своим здоровьем и в каком фармакологическом тупике оказался.
Близился конец войны, и Гитлер лишился возможности абстрагироваться от реальности. С большим трудом, испытывая нестерпимые боли, он перемещался из своих апартаментов в комнату для совещаний и обратно по коридорам катакомб с низкими потолками, склонившись вперед, подволакивая ноги, сильно кренясь вправо и держась за холодные стены. У него уже не было сил демонстрировать бодрость и уверенность в себе. Без юкодала и других веществ, на которые был настроен его организм, неспособный в их отсутствие вырабатывать эндорфины, он представлял собой лишь оболочку в мундире, запятнанном рисовым отваром. Производство допамина и серотонина пришло в плачевное состояние. Прекратились всплески хорошего самочувствия, он утратил всякую защиту от грозного внешнего мира и стал чрезвычайно уязвимым. И хотя его все еще окружали бетонные стены, хранившего его покой ранее химического бункера больше не существовало.
Фюрер, лишившийся искусственных стимуляторов, способствующих выработке гормонов счастья, внезапно оказался лицом к лицу с реальностью неотвратимого поражения в развязанной им войне. Сейчас ему мог бы помочь юкодал: через несколько секунд после инъекции боль исчезла бы и он оказался бы в раю, испытывая самые благостные, возвышенные чувства. Его охватила бы эйфория, к нему вернулась бы вера в победу, которую он сумел бы вселить в других. Но юкодала не было, и без его поддержки последние совещания в марте и апреле 1945 года проходили в гнетущей, тягостной атмосфере. У Гитлера сложилось впечатление, будто генералы постоянно вводят его в заблуждение. Он подозревал их в том, чего никогда не было. Ему казалось, будто история повторяется вновь: военные опять не слушают своего Верховного главнокомандующего. Он усматривал в их действиях саботаж. Еще один удар в спину. Гитлер начинал кричать, неистовствовать, размахивать руками, его лицо искажалось до неузнаваемости. Только с помощью агрессии он мог защититься от окружавших его со всех сторон предателей.
Геббельс, не отходивший от своего шефа ни на шаг, объяснял эти вспышки ненадлежащим состоянием его здоровья. Имперский министр пропаганды подвергал ожесточенной критике методы лечения, использовавшиеся Мореллем: тело фюрера сотрясает дрожь, а личный врач пичкает его пилюлями и инъекциями, которые лишь усиливают испытываемое им возбуждение. По его словам, он уже не раз задумывался о том, не угрожают ли профилактические инъекции, которые способны предотвращать какую бы то ни было болезнь – самое позднее при появлении первых ее симптомов, – здоровью и даже жизни фюрера. Ведь их катастрофические последствия налицо.
В шесть часов утра «Пациент А» лежал на своем маленьком диване, совершенно измученный после ночного совещания, во время которого он непрерывно думал об опустевшей коробочке из-под пилюль, предвкушая самую любимую из всех трапез – большую чашку какао и три тарелки с пирожными. Сахар, как последний наркотик: выделение небольшого количества допамина было хоть каким-то вознаграждением за душевные и физические страдания. Некогда гипнотический взгляд ярко-голубых глаз помутился, к лиловым губам прилипли хлебные крошки: сласти, скрепляющие человеческие руины, обтянутые дряблой кожей. Он не чувствовал своего тела, словно оно не существовало вовсе. У него постоянно держалась повышенная температура. Нередко ему приходилось пользоваться кислородной палаткой.
Вид возбужденного Гитлера у всех вызывал отвращение, в лучшем случае сочувствие. Он всегда был окружен толпой подхалимов, старавшихся услужить своему фюреру. Тем не менее ему становилось все хуже. Те, кто был ему раньше предан, теперь испытывали нервозность, стоило ему закашляться или когда он начинал ковыряться в носу. У него разрушалась зубная эмаль, то и дело пересыхало во рту, выпадали сгнившие зубы. Без стимуляторов его мозг, подвергшийся вследствие интоксикации необратимым повреждениям, отключил все рецепторы, которые могли бы приводить в действие нейротрансмиттеры; он больше не функционировал должным образом. Отныне Гитлером владели лишь мания преследования и старые страхи – перед красными гнойниками, евреями, большевиками. Его начали мучить сильные головные боли. Нервными нетерпеливыми движениями он прокалывал золотым пинцетом свою желтоватую кожу, чтобы удалить бактерии, которые якобы проникли с инъекциями в организм и разрушали его изнутри. Морелль пытался делать своему пациенту кровопускания, дабы принести ему хоть какое-то облегчение, но от этой идеи пришлось отказаться, поскольку из-за инъекций жирного, насыщенного гормонами препарата из свиной печени его кровь была такой густой, что тут же свертывалась. Гитлер даже пошутил в припадке черного юмора, что из нее можно делать кровяную колбасу[487].
«Пациент А» мучительно переносил отсутствие стимуляторов. От беспокойства и тревоги все его тело била крупная дрожь. Он с трудом дышал, терял вес. У него отказывали почки и отмечались проблемы с кровообращением. Он стал чрезвычайно рассеянным. Его постоянно мучила неутолимая жажда. Веко левого глаза распухло так, что он им ничего не видел и постоянно тер его. Однако «предохранительный клапан на глаз фюрер надевать не желал»[488]. Лишь ненадолго он покидал бункер, выходя в сад Имперской канцелярии, где бродил, спотыкаясь о кучи камней. Пыльный ветер окутывал его, словно мантия поражения. После прогулки в бункере его опять ждали пирожные, посыпанные сахаром с корицей, измельченные специально для него. Не имея возможности откусывать куски, он втягивал в себя эту раскрошенную массу, вследствие чего в желудочно-кишечный тракт попадало слишком много воздуха и происходило избыточное газообразование. Гитлер превратился в плохо функционировавшего робота, чему в немалой степени способствовало его окружение. Он что-то делал, издавал бессмысленные военные приказы, кому-то мстил, выносил смертные приговоры своим ближайшим сотрудникам, таким как Карл Брандт, его бывший лейб-хирург, впавший в немилость после поражения в «войне врачей».
Себастьян Хаффнер ошибается, называя сообщения об ухудшении состояния здоровья Гитлера «преувеличенно безнадежными»[489]. Скорее они были неточными и недостаточно осмысленными, ибо не учитывали возможный момент отлучения от стимуляторов. Хотя сегодня трудно поставить диагноз и доказать наличие признаков отравления – поскольку с тех пор прошло слишком много времени, а дошедшие до нас материалы изобилуют белыми пятнами, – похоже, поражение в войне беспокоило Гитлера меньше, чем его физические страдания, не прекращавшиеся вплоть до момента самоубийства.
Тем не менее лейб-медик все еще пользовался расположением своего пациента. Когда 3 марта 1945 года, после прорыва советских войск на Одере, Гитлер в последний раз выехал на фронт, он запретил Мореллю, по соображениям безопасности, следовать за ним. Лейб-медик не без гордости записал в дневнике: «Ибо он опасался, что я могу получить тяжелое ранение по причине артиллерийского обстрела или налета штурмовиков. Если бы со мной что-нибудь случилось, он остался бы без врача […]. Для него очень важно знать, что я всегда нахожусь дома к его услугам»[490].
Но как долго мог бы еще существовать этот «дом»? 7 марта американские войска захватили мост в Ремагене, это означало, что они форсировали Рейн. На востоке русские взяли Данциг и Вену. Тем временем Морелль давал своему фюреру витамины и лечил его нервную систему электричеством. Гитлер, который ни разу не отважился лечь в специализированную клинику своей столицы, такую, к примеру, как «Шаритé», являл собой настолько печальное зрелище, что становится понятна мотивация некоторых его поступков, сделанных в эти дни. 19 марта 1945 года он отдал так называемый «приказ Нерона», в котором проявилась его страсть к разрушению. Он приказал, ни больше ни меньше, превратить Германию в груду руин: «Все военные и промышленные объекты, средства транспортного сообщения и связи, объекты жизнеобеспечения и материальные ценности в пределах границ рейха должны быть уничтожены»[491]. Все шлюзы, дамбы, плотины, мосты через каналы, портовые сооружения должны были быть взорваны, линии электропередач разрушены, еще сохранившиеся памятники культуры сровнены с землей. К счастью, для выполнения этого безумного приказа у нацистов уже не оставалось возможностей. Третий рейх окончательно исчерпал свои деструктивные силы, так же как Гитлер исчерпал свои запасы препаратов.
8 апреля Морелль сообщил своему пациенту о том, что кончились плитки витамультина. Все, что оставалось, можно было принимать только в виде инъекций: строфантоз I и II, бенерва форте, бетабион форте, омнадин – спешно собранные остатки былой роскоши. Эти вещества, о которых мало кто слышал, были брошены в прорыв на биохимическом фронте подобно тому, как 14-летних мальчишек подняли со школьной скамьи и бросили в мясорубку войны.
16 апреля 1945 года Красная армия начала непосредственное наступление на Берлин. Спустя четыре дня после этого «Пациент А» отметил свой последний день рождения. У Морелля так тряслись руки, что праздничная инъекция получилась у него не сразу. Врач Штумпфеггер принес все, что нашел в аптечке: «Строфантоз, бетабион форте внутривенно, плюс хармин»[492]. Последний представляет собой алкалоид из гармалы. Дополнение Морелля: «Сердечные капсулы я заменил печенью, чтобы добиться хорошего стимулирующего эффекта»[493].
Отставка

Я оставлю далеко позади себя всех исторических деятелей. Я хочу стать величайшим человеком в истории, пусть даже при этом сдохнет весь немецкий народ!
Адольф Гитлер в разговоре с Тео Мореллем[494]
Следующий день, когда русские обстреляли из «сталинских оргáнов» («катюш») центр Берлина, стал для лейб-медика последним днем службы. Зачем нужен драгдилер, у которого больше нет наркотиков и который находится в таком состоянии, что не может делать инъекции? «Вы держите меня за дурака?! – бросил Гитлер ошарашенному Мореллю, который пришел, чтобы сделать ему инъекцию раздобытого где-то кофеина. – Вы должны вколоть мне морфин!» Когда Морелль попытался протестовать, пациент взял его за воротник и прошипел: «Снимайте свою форму, возвращайтесь домой и ведите себя так, будто вы меня никогда не видели!»[495]
Весьма неуместный совет, ибо Шваненвердер лежал в руинах, окна здания клиники на Курфюрстендамм были заколочены фанерой, а внутренние стены приемной обвалились. С комической поспешностью толстый доктор покинул бункер – после того как немного повалялся в ногах у Гитлера, когда тот пригрозил расстрелять его. Он взбежал, задыхаясь, с бешено колотившимся сердцем по 37 ступенькам и уехал в последнем оставшемся служебном автомобиле, плача, словно маленький ребенок. Не помня себя от страха, он взошел на борт «Кондора». Поднявшись с аэродрома в два часа ночи и пролетев на малой высоте над горевшими деревнями и над позициями русских, в лучах прожекторов, под огнем зенитной артиллерии самолет пересек линию Западного фронта в районе Партенкирхена и сел на чудом сохранившуюся взлетно-посадочную полосу авиабазы Нойбиберг, расположенной южнее Мюнхена.
Целью Морелля являлся Байериш-Гмайн в районе Берхтесгадена, куда он эвакуировал свою исследовательскую лабораторию. Оказавшись там, несколько дней он делал вид, будто все в порядке, перебирал с отсутствующим видом корреспонденцию, выражал тревогу по поводу своей пришедшей в упадок фармацевтической фабрики, пытался довести до ума наполовину собранный электронный микроскоп – подарок Гитлера, – беседовал с единственным оставшимся сотрудником и просил у Финансового управления продлить срок подачи налоговых деклараций о налоге с оборота, корпоративного и промыслового налогов, «поскольку, в связи с трудностями с персоналом, возникшими вследствие войны, мы не смогли вовремя свести баланс»[496].
Последний яд

Я больше не занимаюсь политикой. Она вызывает у меня отвращение.
И Геринг, облаченный в вызывавшую улыбку маскировочную форму, тоже улизнул на юг Германии. Он хотел сдаться американцам, чтобы не попасть в руки к русским. Из Баварии он направил в фюрер-бункер телеграмму, в которой заявлял свои претензии на наследие фюрера, намекая на его недееспособность. Гитлер разбушевался, назвав своего заместителя негодяем и предателем. Ему-де давно было известно, что Геринг является морфинистом, и он лишает его всех постов и должностей[498]. Его обычная дневная доза составляла 20 таблеток.
27 апреля Гитлер раздал своим приближенным ампулы с цианистым калием, посетовав хриплым голосом на то, что не может предложить им ничего лучшего. Жена Геббельса Магда вначале дала капсулы своим шестерым детям. Дабы проверить эффективность яда, «Пациент А» распорядился отравить свою собаку Блонди. В своем политическом завещании, которое он смог подписать лишь с большим трудом из-за сильной дрожи в руках, Гитлер, стоявший на пороге самоубийства, в последний раз обрушился с нападками на евреев, возлагая на них всю вину и называя их «отравителями мира».
Тем временем перед Олимпийским стадионом раздавали метамфетамин юношам, чтобы они не наделали в штаны при виде двигающихся на них танков и при звуках выстрелов тяжелой артиллерии Красной армии. В качестве утреннего дара гросс-адмирал Дёниц прислал в Берлин «величайшему полководцу всех времен» письмо с изъявлениями преданности, а также отряд молодых, необученных для войны в городских условиях, но готовых идти на смерть новобранцев из рядов военно-морского флота. Бункер стал эпицентром сражения, приближавшегося к нему со всех сторон. На прилегающих улицах уже раздавались взрывы, от которых содрогались стены домов. Сад Имперской канцелярии, куда Гитлер уже давно не осмеливался подниматься, чтобы подышать свежим воздухом, все больше и больше заваливало землей и обломками. Там, где стихали выстрелы, вспыхивали языки пламени и рушились стены, поднимая клубы пыли и дыма.
Это был настоящий ад, которым завершался период ослепления и самообмана, продлившийся 12 лет, когда люди боялись смотреть страшной правде в глаза и бежали от действительности, прячась от нее в иллюзиях. В эти последние часы жизни Гитлера пожирали воображаемые бациллы. Он пытался уничтожить их, но тщетно. Теперь он планировал двойное самоубийство. Совещаясь со своим ближайшим окружением, он выразил сомнение: что, если при нажатии спускового крючка у него дрогнет рука? Тот, кто совершил столько чудовищных преступлений, теперь хотел ускользнуть от ответственности, и, поскольку у него не было юкодала для смертельной инъекции, он выбрал пулю. Только пистолет сильнее иглы. Была спешно проведена церемония его бракосочетания с Евой Браун, которая приехала из «Бергхофа» в «осажденный город»[499], как Гитлер патетически назвал Берлин в своем личном завещании. Во время свадебного банкета после томатного супа со спагетти на десерт подали синильную кислоту, а завершился он выстрелом в голову из «вальтера» калибра 6,35 мм.
30 апреля 1945 года около 15:30 «Пациент А» поставил наконец точку в своей обреченной с самого начала на провал попытке ввергнуть в нацистский дурман весь мир. Германия, страна наркотиков, эскапизма, мировой скорби, ждала прихода супернаркомана. И в недобрый час нашла его в лице Адольфа Гитлера.
Судьба Морелля

Когда стало известно о самоубийстве Гитлера, по всему рейху наиболее преданные ему соратники и последователи последовали его примеру. Этого требовала честь… или страх перед ответственностью. Так, к примеру, в Нойбранденбурге, поддавшись внезапному порыву, с собой покончили свыше 600 человек, в Нойштрелице – 681, а в Германии в целом – свыше 100 тысяч. 53 генерала сухопутных войск, 6 генералов люфтваффе, 8 адмиралов военно-морского флота, 13 генералов СС, 5 генералов полиции, 11 из 43 гаулейтеров, высшие чины гестапо: все они бежали от действительности вслед за своим фюрером, теперь уже в последний раз. 8 мая 1945 года вермахт капитулировал. Несколько моряков из соединения Хейе не смогли узнать об этом вовремя и под воздействием наркотиков воевали еще четыре дня и четыре ночи – до 12 мая, – хотя война уже кончилась[500].
В середине мая журналистка из «Нью-Йорк Таймс» разыскала Тео Морелля в его убежище в Баварии. Спустя несколько дней в этом издании появилась статья под заголовком «Доктор описывает инъекции Гитлера» (Doctor Describes Hitler Injections). Вскоре после этого в Бад-Райхенхалле лейб-медик был задержан американцами и отправлен в лагерь, где провел два года. На бесконечных допросах он давал бессвязные показания, зачастую противореча самому себе, и надолго замолкал, впадая в глубокую депрессию. Все, чего добился Морелль, пошло прахом, а в новую жизнь он, в отличие от многих других, вписаться не сумел.
О Гитлере американские следователи узнали от него крайне мало. Они не могли вменить какие-либо военные преступления в вину раскисшему, лишившемуся сил врачу, который неподвижно сидел в камере, перебирая в памяти перипетии своей судьбы – при этом ему иногда казалось, что Гиммлер все еще плетет против него интриги, как во времена «войны врачей». В число свидетелей на Нюрнбергском процессе он не попал. Кроме фразы «Мне хотелось бы, чтобы я был не я»[501], ничего вразумительного он почти не произносил. Поэтому в начале лета 1947 года американцы освободили обрюзгшего заключенного с больным сердцем, оставив его перед главным вокзалом Мюнхена. Некогда могущественный человек, носивший петлицы с золотыми посохами Эскулапа, сидел теперь в рваном костюме, скрючившись, на голом асфальте – до тех пор, пока медсестра из Красного Креста, полуеврейка, не сжалилась над ним и не поместила его в больницу в Тигернзее, где он умер 26 мая 1948 года.
Тысячелетний дурман

В извечном споре историков о том, играют ли решающую роль личные качества исторических личностей или же все зависит от обстоятельств, в которых действуют великие герои, неудачники и преступники, победителей нет. Все они – лишь куклы, сменяющие друг друга на исторической сцене. У каждой из сторон есть своя правда. О необходимости различать структурные причины и личные мотивы людей, определяемые особенностями их натуры как движущие силы важных событий, говорил еще афинянин Фукидид, считающийся отцом исторической науки[502]. В самом деле, злоупотребление Гитлера наркотическими веществами носит как системный, так и личностный характер. Именно поэтому его случай столь сложен и столь интересен. Предпринятое в настоящей книге исследование не ставило себе целью отыскать сенсацию, заключающуюся в том, что мнимый трезвенник принимал наркотики. Как пишет Себастьян Хаффнер: «Ошибки, которые он совершал, по большей части уходят корнями в ошибки, заложенные в нем природой»[503]. Не финальная берлинская эпопея весны 1945 года, когда произошло крушение режима, а период после покушения 20 июля 1944 года, когда злоупотребление самыми разными наркотическими средствами достигло пика и стало походить на самоуничтожение, был наиболее показательным и характерным для Гитлера и Третьего рейха.
По сей день, несмотря на все попытки абстрагироваться от личных мотивов и сосредоточиться на структурных причинах, мы воспринимаем немецкого диктатора как зримое подтверждение того факта, что воля и сила одного человека способны формировать историю. Об этом феномене трубил и его пропагандистский аппарат: представление, которое продолжалось долго, слишком долго. Ибо общественные реалии, которые определяли судьбы людей, а также ход войны, начиная с осени 1941 года проникали в вены Гитлера и оказывали на него влияние изнутри. Факт остается фактом: Германия напала на Советский Союз только потому, что так захотел Гитлер – только потому, что это пришло в голову одному человеку. Но и он был дитя своего времени. Если смотреть с этой точки зрения, становится страшно, когда осознаешь, в какой степени зависимость Гитлера от Морелля-драгдилера способствовала распаду его личности. Он сидел на игле, и от этого во многом зависел характер его действий. Гитлер, который вел мир к катастрофе, был в то же самое время продуктом современной химической эпохи с ее противоречивой «борьбой с наркотической отравой».
Если главный тезис гласит, что наркотики в Третьем рейхе использовались в качестве средства мобилизации резервов организма для поддержания снижающихся со временем мотивации и работоспособности, мы должны подчеркнуть: этот период стал самым темным в немецкой истории отнюдь не из-за злоупотреблений наркотиками. Они лишь способствовали усилению уже существовавших тенденций[504]. Единственная цель настоящей книги заключается в том, чтобы раскрыть некоторые, доселе не освещавшиеся аспекты извращенного мира Третьего рейха, который утратил всякую связь с реальностью и принес столько страданий человечеству.
Благодарности

Господа ученые […], не спешите называть мои идеи смехотворными, лучше, с присущим вам благородством, проигнорируйте их. Знаете почему? Потому что вы считаете меня непрофессионалом.
Иоганн Вольфганг фон Гёте[505]
Превращение романиста в автора научно-популярной книги по истории – это ошеломляющий, ни в коем случае не естественный, но чрезвычайно увлекательный процесс. Деятельное участие в этом процессе приняли несколько моих соратников, друзей и близких людей. Все началось с Александра Крэмера, который рассказал мне о том, что нацисты в массовом порядке употребляли наркотики, и задался вопросом, нельзя ли снять фильм на эту тему. Нас захватила эта идея. После того как Янина Финдайзен предложила заняться поиском соответствующих материалов в архивах, интерес у меня еще больше возрос. В этой связи я хотел бы сердечно поблагодарить отзывчивых архивариусов из Берлина, Заксенхаузена, Кобленца, Марбаха, Мюнхена, Фрайбурга, Дахау и Вашингтона. Кроме того, на раннем этапе источником вдохновения для меня послужил историк Петер Штайнкамп. Особую благодарность я хочу выразить еще одному эксперту, Фолькеру Хартману из Медицинской академии Бундесвера. Большую помощь мне оказали прочитавшие рукопись книги Мартина Ашбахер, Майкл Диллинджер, Франк Кюнстер, Конрад Лаутен и мой отец Вольфганг Олер. Большое спасибо Винфриду Хайнеману, Петеру Берцу, Вернеру Бергу, а также Горху Пикену, директору по науке Музея военной истории Бундесвера в Дрездене, и его сотруднику Йенсу Венеру, и, кроме того, Гансу Родерту, который показал мне развалины «Фельзеннеста». Я чрезвычайно благодарен Дугласу Гордону – и не только за то, что он оформил обложку книги. Неоценимую помощь оказали мне мой преподаватель Лутц Дурстхофф, мой агент Маттиас Ландвер и мой издатель Хельге Мальхов, который первым высказал идею объединить собранные мною материалы в книгу. И прежде всего я хотел бы поблагодарить Ганса Моммзена, выдающегося историка, который оказал мне большую поддержку. Создание так называемой научно-популярный книги – это коллективный труд. Поэтому я от всей души благодарю всех, кто помогал мне, в том числе и тех, чьи имена остались неупомянутыми.
Норман Олер, Силс-Мария,
лето 2015 года

Послесловие
Национал-социализм и утрата связи с политической реальностью

Норман Олер поднимает тему, которая до сих пор не находила должного освещения: массовое употребление наркотиков в Третьем рейхе. Его книга наглядно свидетельствует, как в нацистском обществе постоянно возрастала потребность в стимуляторах, помогавших ему функционировать. Пропаганда Геббельса идеализировала мотивацию их употребления. Внутренний распад диктатуры, выражавшийся в возраставшем спросе на химические возбуждающие средства, проявился уже в предвоенные годы. Норман Олер говорит о «национал-социализме в форме пилюль».
Большая заслуга настоящей книги заключается в том, что она отражает симбиотические отношения между Гитлером и его личным врачом Мореллем. Изложенные в ней материалы позволяют по-новому взглянуть на события, происходившие с осени 1941 года, и осознать их причины. Норман Олер убедительно демонстрирует, как Ставка фюрера постепенно утрачивала контроль за ходом войны и как протекал процесс самоустранения Гитлера. Не может не вызывать тревогу тот факт, что события исторической важности могут зависеть от медицинских банальностей. Точно так же, как простые люди, все больше налегавшие на стимуляторы, на катастрофическое развитие ситуации реагировала и правящая верхушка. Поскольку идеология больше не работала, Гитлер использовал другие средства, чтобы его народ не свернул с выбранного им пути. Так, в решающий период между первой военной зимой под Москвой и поражением под Сталинградом возобладала тенденция жить и действовать в искусственно созданном иллюзорном мире. Это привело к тяжелому кризису и в конце концов к внутреннему разложению. Становится не по себе, когда читаешь о том, как Гитлер терял способность здраво мыслить. Со временем он перестал воспринимать военные и экономические реалии. Главная заслуга Нормана Олера заключается в том, что он показал изнанку руководства войной со стороны германского верховного командования. Настоящая книга полностью меняет традиционную картину.
Ганс Моммзен
Библиография

Важнейшими источниками настоящей книги являются неопубликованные документы. Архивные документы, специально предоставленные для проведения данного исследования, неопубликованные материалы, бесчисленные отчеты и акты из государственных архивов ФРГ и США были дополнены беседами со свидетелями и военными историками. В этой связи следует отметить, что в лондонских архивах, вследствие действия запретительных сроков, определенные аспекты истории Третьего рейха до сих пор не раскрываются. И в Москве доступ ученых в тайные архивы бывшего Советского Союза, как и прежде, строго ограничен.
А. Неопубликованные источники

Ärztliches Kriegstagebuch des Kommandos der K-Verbände, 1.9.1944 – 30.11.1944, von Dr. Richert. Bundesarchiv Freiburg RM 103-10/6.
Ärztliches Kriegstagebuch des Kommandos der K-Verbände, Armin Wandel. Bundesarchiv Freiburg N 906.
Ärztliches Kriegstagebuch des Kreuzers «Prinz Eugen». 1.1.1942 – 31.1.1943. Bd. 2. Geheime Kommandosache – Ärztlicher Erfahrungsbericht über den Durchbruch des Kreuzers «Prinz Eugen» durch den Kanal in die Deutsche Bucht am 11.2.1942 bis 13.2.1942. Bundesarchiv Freiburg RM 92-5221/ Bl. 58–60.
Ärztliches Kriegstagebuch Waldau, Chef des Luftwaffenführungsstabes: März 1939 bis 10. 4. 1942. Bundesarchiv Freiburg ZA 3/163.
Bericht über die Kommandierung zur Gruppe Kleist, 12.7.1940. Bundesarchiv Freiburg RH 12–23/1931.
Bericht über Gesundheitslage des Kdo. d. K. und Hygiene des Einzelkämpfers, Geheime Kommandosache. Bundesarchiv Freiburg N 906.
Conditions in Berlin, March 1945 // SIR 1581–1582. RG NO. 165. Stack Area 390. Row 35. Box 664. P. 1. National Archives at College Park, MD.
Germany (Postwar) 1945–1949 // Bureau of Narcotics and Dangerous Drugs: Subject Files, 1916–1970. Record Group 170. National Archives at College Park, MD.
Giesing Erwin. Bericht über meine Behandlung bei Hitler. Wiesbaden 12.6.1945. Headquarters United States Forces European Theater Military Intelligence Service Center: OI–Consolidated Interrogation Report (CIR). National Archives at College Park, MD.
Hitler Adolf – A composite Picture. Entry ZZ-6 // IRR-Personal Name Files. RG NO. 319. Stack Area 230. Box 8. National Archives at College Park, MD.
Hitler as seen by his doctors. No. 2, October 15, 1945 (Theodor Morell); No. 4, November 29, 1945 (Erwin Giesing). National Archives at College Park, MD.
Hitlers Testament. Bundesarchiv Koblenz N 1128. Nachlass Adolf Hitler.
Institut für allgemeine und Wehrphysiologie. Bundesarchiv Freiburg RH 12–23, insbesondere RH 12–23/1882 und RH 12–23/1623.
Interrogation report on one German Naval PW // Entry 179. Folder 1. N 10–16. RG NO. 165. Stack Area 390. Box 648. National Archives at College Park, MD.
Landesarchiv Berlin, A Rep. 250-02-09 Temmler.
Life History of Professor Dr. Med. Theo Morell. XE 051008. National Archives at College Park, MD.
Nachlass Joseph Goebbels. Bundesarchiv Koblenz N 1118.
Nachlass Theodor Morell:
– Bundesarchiv Koblenz N 1348.
– Institut für Zeitgeschichte München: IfZArch. MA 617.
– National Archives, College Park, MD, Microfilm Publication T 253, Rolls 34–45.
Suchenwirth, Richard. Ernst Udet – Generalluftzeugmeister der deutschen Luftwaffe. Bundesarchiv Freiburg ZA 3/805.
Suchenwirth Richard. Hermann Göring. Bundesarchiv Freiburg ZA 3/801.
Unveröffentlichtes Kriegstagebuch des Heeres-Sanitätsinspekteurs, Sanitätsakademie der Bundeswehr.
Waldmann Anton. Unveröffentlichtes Tagebuch, Wehrgeschichtliche Lehrsammlung des Sanitätsdienstes der Bundeswehr.
В. Опубликованные источники, документы

Bekämpfung der Alkohol– und Tabakgefahren: Bericht der 2. Reichstagung Volksgesundheit und Genußgifte. Hauptamt für Volksgesundheit der NSDAP und Reichsstelle gegen den Alkohol– und Tabakmissbrauch, Berlin-Dahlem, Reichsstelle gegen den Alkoholmissbrauch, 1939.
Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg, herausgegeben vom Militärgeschichtlichen Forschungsamt. Bd. 4: Der Angriff auf die Sowjetunion, Stuttgart 1983; Bd. 8: Die Ostfront 1943/44. Der Krieg im Osten und an den Nebenfronten. Stuttgart, 2007.
Der Prozess gegen die Hauptkriegsverbrecher vor dem Internationalen Militärgerichtshof Nürnberg, 14. November 1945 – 1. Oktober 1946. Bd. 41. München 1984.
Heeresverordnungsblatt 1942. Teil B. Nr. 424. S. 276. Bekämpfung des Missbrauchs von Betäubungsmitteln. Bundesarchiv Freiburg Rh 12–23/1384.
Kriegstagebuch des Oberkommandos der Wehrmacht, herausgegeben von Percy Ernst Schramm. 8 Bd. Frankfurt / M., 1982 (1961).
Reichsgesetzblatt I, 12.6.1941. S. 328:6. Verordnung über Unterstellung weiterer Stoffe unter die Bestimmungen des Opiumgesetzes.
С. Цитируемая литература

Aldgate Anthony, Richards Jeffrey. Britain can take it: The British Cinema in the Second World War. Second Edition. London, 2007.
Ballhausen Hanno (Hg.). Chronik des Zweiten Weltkrieges. München, 2004.
Bekker Cajus. Einzelkämpfer auf See – Die deutschen Torpedoreiter, Froschmänner und Sprengbootpiloten im Zweiten Weltkrieg. Oldenburg und Hamburg, 1968.
Below Nicolaus von. Als Hitlers Adjutant 1937-45. Mainz, 1980.
Benjamin Walter. Einbahnstraße. Frankfurt/ M., 1955.
Benjamin Walter. Gesammelte Schriften. Frankfurt/ M., 1986.
Benn Gottfried. Provoziertes Leben: ein Essay // Benn Gottfried. Sämtliche Werke. Bd. IV: Prosa 2. Stuttgart, 1989.
Benn Gottfried. Sämtliche Werke. Bd. I: Gedichte 1. Stuttgart, 1986.
Bezymenskii Lev. Die letzten Notizen von Martin Bormann: ein Dokument und sein Verfasser. München, 1974.
Binion Rudolph …daß Ihr mich gefunden habt. Stuttgart, 1978.
Bloch Marc. Die seltsame Niederlage: Frankreich 1940. Frankfurt/ M., 1995.
Böll Heinrich. Briefe aus dem Krieg 1939-45. Köln, 2001.
Bonhoeffer Karl. Psychopathologische Erfahrungen und Lehren des Weltkriegs // Münchener medizinische Wochenschrift. Bd. 81, 1934.
Bradley Dermot. Walther Wenck, General der Panzertruppe. Osnabrück, 1982.
Burroughs William. Naked Lunch. Reinbek, 1959.
Canetti Elias. Masse und Macht. Frankfurt/ M., 1994.
Churchill Winston. Zweiter Weltkrieg. Bde. I u. II. Stuttgart, 1948/49.
Conti Leonardo. Vortrag des Reichsgesundheitsführers Dr. Conti vor dem NSD-Ärztebund, Gau Berlin, am 19. März 1940, im Berliner Rathaus // Deutsches Ärzteblatt, 1940. Bd. 70. H. 13.
Dansauer Friedrich, Rieth Adolf. Über Morphinismus bei Kriegsbeschädigten. Berlin, 1931.
Eckermann Johann Peter. Gespräche mit Goethe. Frankfurt/ M., 1987.
Falck Wolfgang. Falkenjahre. Erinnerungen 1903–2003. Moosburg, 2003.
Fest Joachim C. Hitler. Berlin, 1973.
Fischer Hubert. Die Militärärztliche Akademie 1934–1945. Osnabrück, 1985 (1975).
Fischer Wolfgang. Ohne die Gnade der späten Geburt. München, 1990.
Fleischhacker Wilhelm. Fluch und Segen des Cocain // Österreichische Apotheker-Zeitung. Nr. 26, 2006.
Flügel F. E. Medikamentöse Beeinflussung psychischer Hemmungszustände // Klinische Wochenschrift. Bd. 17 (2), 1938.
Fraeb Walter Martin. Untergang der bürgerlich-rechtlichen Persönlichkeit im Rauschgiftmißbrauch. Berlin, 1937.
Fränkel Fritz, Benjamin Dora. Die Bedeutung der Rauschgifte für die Juden und die Bekämpfung der Suchten durch die Fürsorge // Jüdische Wohlfahrtspflege und Sozialpolitik, 1932.
Freienstein Waldemar. Die gesetzlichen Grundlagen der Rauschgiftbekämpfung // Der Öffentliche Gesundheitsdienst. Bd. A, 1936-37.
Friedlander Henry. Der Weg zum NS-Genozid. Von der Euthanasie zur Endlösung. Berlin, 1997.
Frieser Karl-Heinz. Die Blitzkrieg-Legende – Der Westfeldzug 1940. herausgegeben vom Militärgeschichtlichen Forschungsamt, München, 2012.
Gabriel Ernst. Rauschgiftfrage und Rassenhygiene // Der Öffentliche Gesundheitsdienst. Teilausgabe B. Bd. 4, 1938-39.
Gathmann Peter, Paul Martina. Narziss Goebbels – Eine Biografie. Wien, 2009.
Geiger Ludwig. Die Morphin– und Kokainwelle nach dem ersten Weltkrieg in Deutschland und ihre Vergleichbarkeit mit der heutigen Drogenwelle. München, 1975.
Gisevius Hans Bernd. Adolf Hitler. Versuch einer Deutung. München, 1963.
Goebbels Joseph. Die Tagebücher 1924–1945. Herausgegeben von Elke Fröhlich. München, 1987.
Gordon Mel. Sündiges Berlin – Die zwanziger Jahre: Sex, Rausch, Untergang. Wittlich, 2011.
Gottfried Claudia. Konsum und Verbrechen – Die Schuhprüfstrecke im KZ Sachsenhausen // LVR-Industriemuseum Ratingen: Glanz und Grauen: Mode im Dritten Reich. Ratingen, 2012.
Graf Otto. Über den Einfluss von Pervitin auf einige psychische und psychomotorische Funktionen // Arbeitsphysiologie. Bd. 10. H. 6, 1939.
Grass Günter. Die Blechtrommel. Neuwied am Rhein und Berlin-West, 1959.
Guderian Heinz. Erinnerungen eines Soldaten. Stuttgart 1960.
Haffner F. Zur Pharmakologie und Praxis der Stimulantien // Klinische Wochenschrift, 1938. Bd. 17. H. 38, 1938.
Haffne Sebastian. Anmerkungen zu Hitler. München, 1978.
Halder Franz. Kriegstagebuch. Tägliche Aufzeichnungen des Chefs des Generalstabes des Heeres 1939–1942. herausgegeben vom Arbeitskreis für Wehrforschung in Stuttgart. 3 Bde., bearbeitet von Hans-Adolf Jacobsen, 1962–1964.
Hansen Hans-Josef. Felsennest, das vergessene Hauptquartier in der Eifel. Aachen, 2008.
Hartmann Christian. Unternehmen Barbarossa – Der deutsche Krieg im Osten 1941–1945. München, 2013.
Hassell Ulrich von. Die Hassel-Tagebücher 1938–1944, Aufzeichnungen vom Anderen Deutschland. München, 1999.
Hauschild Fritz. Tierexperimentelles über eine peroral wirksame zentralanaleptische Substanz mit peripherer Kreislaufwirkung // Klinische Wochenschrift. Bd. 17. H. 36, 1938.
Heinen W. Erfahrungen mit Pervitin – Erfahrungsbericht // Medizinische Welt, Nr. 46, 1938.
Hesse Reinhard. Geschichtswissenschaft in praktischer Absicht. Stuttgart, 1979.
Hiemer Ernst. Der Giftpilz. Nürnberg, 1938.
Holzer Tilmann. Die Geburt der Drogenpolitik aus dem Geist der Rassenhygiene – Deutsche Drogenpolitik von 1933 bis 1972. Inauguraldissertation. Mannheim, 2006.
Ironside Edmund. Diaries 1937–1940. New York, 1962.
Jens Walter. Statt einer Literaturgeschichte. München, 2001.
Katz Ottmar. Prof. Dr. med. Theo Morell – Hitlers Leibarzt. Bayreuth, 1982.
Kaufmann Hans P. Arzneimittel-Synthese. Heidelberg, 1953.
Keller Philipp. Die Behandlung der Haut– und Geschlechtskrankheiten in der Sprechstunde. Heidelberg, 1952.
Kershaw Ian. Hitler 1889–1945 – Das Standardwerk. München, 2008 (1998).
Kielmansegg Johann Adolf Graf von. Panzer zwischen Warschau und Atlantik. Berlin, 1941.
Klee Ernst. Das Personenlexikon zum Dritten Reich – Wer war was vor und nach 1945. Frankfurt/ M., 2003.
Kocka Jürgen, Nipperdey Thomas (Hg.). Theorie der Geschichte. Bd. 3: Beiträge zur Historik. München, 1979.
Kosmehl Erwin. Der sicherheitspolizeiliche Einsatz bei der Bekämpfung der Betäubungsmittelsucht, Berlin // Feuerstein Gerhart: Suchtgiftbekämpfung. Ziele und Wege. Berlin, 1944.
Kramer Eva. Die Pervitingefahr // Münchener Medizinische Wochenschrift. Bd. 88. H.15, 1941.
Kroener Bernhard R. Die personellen Ressourcen des Dritten Reiches im Spannungsfeld zwischen Wehrmacht, Bürokratie und Kriegswirtschaft 1939–1942 // Müller Rolf-Dieter, Umbreit Hans. Das Deutsche Reich und der Zweite Weltkrieg. Bd. 5.1: Organisation und Mobilisierung des Deutschen Machtbereichs, Kriegsverwaltung, Wirtschaft und personelle Ressourcen 1939–1941. Stuttgart, 1988.
Leeb Wilhelm Ritter von. Tagebuchaufzeichnung und Lagebeurteilungen aus zwei Weltkriegen. Aus dem Nachlaß. herausgegeben und mit einem Lebensabriss versehen von Georg Meyer // Beiträge zur Militär– und Kriegsgeschichte. Bd. 16. Stuttgart, 1976.
Lemmel Gerhard, Hartwig Jürgen. Untersuchungen über die Wirkung von Pervitin und Benzedrin auf psychischem Gebiet // Deutsches Archiv für Klinische Medizin. Bd. 185. 5. und 6. Heft, 1940.
Lewin Louis. Phantastica – Die betäubenden und erregenden Genussmittel. Linden, 2010.
Liebendörfer. Pervitin in der Hand des praktischen Nervenarztes // Münchener Medizinische Wochenschrift. Bd. 87, H. 43, 1940. Lifton, Robert Jay. Ärzte im Dritten Reich. Stuttgart, 1998.
Liljestrand G. Poulsson’s Lehrbuch für Pharmakologie. Leipzig, 1944.
Linge Heinz. Bis zum Untergang. München, 1980.
Long Tania. Doctor Describes Hitler Injections // New York Times, 22.5.1945.
Luck Hans von. Mit Rommel an der Front. Hamburg, 2007.
Mann Golo. Deutsche Geschichte des 19. und 20. Jahrhunderts. Stuttgart/ Mannheim, 1958.
Mann Klaus. Der Wendepunkt. Reinbek, 1984.
Mann Klaus. Treffpunkt im Unendlichen. Reinbek, 1998.
Maser Werner. Adolf Hitler – Legende Mythos Wirklichkeit. München, 1997.
Meurer Christian. Wunderwaffe Witzkanone – Heldentum von Heß bis Hendrix. Essay 09. Münster, 2005.
Mitscherlich Alexander, Mielke Fred. Medizin ohne Menschlichkeit. Dokumente des Nürnberger Ärzteprozesses. Frankfurt, 1978.
Mommsen Hans. Aufstieg und Untergang der Republik von Weimar 1918–1933. Berlin, 2000.
Müller-Bonn Hermann. Pervitin, ein neues Analepticum // Medizinische Welt. H. 39. 1939.
Nansen Odd. Von Tag zu Tag. Ein Tagebuch. Hamburg, 1949.
Neumann Erich. Bemerkungen über Pervitin // Münchener Medizinische Wochenschrift. H. 33. 1939.
Neumann Hans-Joachim, und Henrik Eberle. War Hitler krank? – Ein abschließender Befund. Köln, 2009.
Nöldeke Hartmut, Hartmann Volker. Der Sanitätsdienst in der deutschen U-Boot-Waffe. Hamburg, 1996.
Osterkamp Theo. Durch Höhen und Tiefen jagt ein Herz. Heidelberg, 1952.
Overy Richard J. German Aircraft Production 1939–1942 // Study in the German War Econony, zugl. Diss., Queens College. Cambridge, 1977.
Pieper Werner. Nazis on Speed. Drogen im 3. Reich. Birkenau-Löhrbach, 2002.
Pohlisch Kurt. Die Verbreitung des chronischen Opiatmissbrauchs in Deutschland // Monatsschrift für Psychiatrie und Neurologie. Bd. 79. 1931.
Püllen C. Bedeutung des Pervitins (1-Phenyl-2-methylamino-propan) für die Chirurgie // Chirurg. Bd. 11. H. 13. 1939.
Püllen C. Erfahrungen mit Pervitin // Münchener Medizinische Wochenschrift. Bd. 86. H. 26. 1939.
Ranke Otto. Ärztliche Fragen der technischen Entwicklung // Veröff. a. d. Geb. d. Heeres-Sanitätswesens, 109 (1939).
Ranke Otto. Leistungssteigerung durch ärztliche Maßnahmen // Deutscher Militärarzt. H. 3. 1939.
Reko Viktor. Magische Gifte: Rausch– und Betäubungsmittel der neuen Welt. Stuttgart, 1938.
Ridder Michael de. Heroin. Vom Arzneimittel zur Droge. Frankfurt, 2000.
Römpp Hermann. Chemische Zaubertränke. Stuttgart, 1939.
Scheer Rainer. Die nach Paragraph 42 RStGB verurteilten Menschen in Hadamar // Roer, Dorothee, und Henkel, Dieter: Psychiatrie im Faschismus.
Die Anstalt Hadamar 1933–1945. Bonn, 1986.
Schenck Ernst Günther. Dr. Morell – Hitlers Leibarzt und seine Medikamente. Schnellbach, 1998.
Schenck Ernst Günther. Patient Hitler. Eine medizinische Biographie. Augsburg, 2000.
Schmidt Paul. Statist auf diplomatischer Bühne 1923–1945. Bonn, 1950.
Schmölders Claudia. Hitlers Gesicht: eine physiognomische Biographie. München, 2000.
Schoen Rudolf. Pharmakologie und spezielle Therapie des Kreislaufkollapses // Verhandlungen der Deutschen Gesellschaft für Kreislaufforschung, 1938.
Schramm Percy Ernst. Adolf Hitler – Anatomie eines Diktators (5. und letzte Fortsetzung) // Der Spiegel Nr. 10, 1964.
Schultz I. H. Pervitin in der Psychotherapie // Deutsche Medizinische Wochenschrift. Nr. 51–52. 1944.
Seifert W. Wirkungen des 1-Phenyl-2-methylamino-propan (Pervitin) am Menschen // Deutsche Medizinische Wochenschrift. Bd. 65. H. 23. 1939.
Shirer William L. Aufstieg und Fall des Dritten Reiches. Köln/Berlin, 1971.
Snelder Stephen, Toine Pieters. Speed in the Third Reich: Methamphetamine (Pervitin) Use and a Drug History from Below // Social History of Medicine Advance Access, 2011.
Speer Albert. Erinnerungen. Frankfurt/ M., 1969.
Speer Ernst. Das Pervitinproblem // Deutsches Ärzteblatt. Januar 1941.
Steinhoff Johannes. Die Straße von Messina. Berlin, 1995.
Steinkamp Peter. Pervitin (Metamphetamine) Tests, Use and Misuse in the German Wehrmacht // Eckart Wolfgang. Man, Medicine, and the State: The Human Body as an Object of Government. Stuttgart, 2007.
Störmer Uta (Hg.). Am rätselhaftesten ist das Sein – Tagebücher von Burkhard Grell (1934–1941). Berlin, 2010.
Sudrow Anne. Der Schuh im Nationalsozialismus – Eine Produktgeschichte im deutsch-britisch– amerikanischen Vergleich. Göttingen, 2010.
Thukydides. Der Peloponnesische Krieg. Wiesbaden, 2010.
Toland John. Adolf Hitler. Bergisch Gladbach, 1977.
Udet Ernst. Mein Fliegerleben. Berlin, 1942.
Unger Frank. Das Institut für Allgemeine und Wehrphysiologie an der militärärztlichen Akademie (1937–1945). Med. Diss. Medizinische Hochschule Hannover 1991.
Wahl Karl… Es ist das deutsche Herz. Augsburg, 1954.
Wellershoff Dieter. Der Ernstfall – Innenansichten des Krieges. Köln, 2006.
Wenzig K. Allgemeine Hygiene des Dienstes. Berlin und Heidelberg, 1936.
Yang Rong. Ich kann einfach das Leben nicht mehr ertragen – Studien zu den Tagebüchern von Klaus Mann (1931–1949). Marburg, 1996.
Online-материалы
Historische Begründung eines deutschen Chemie-Museums. Aus www.deutsches-chemie-museum.de/uploads/media/Geschichte_der_chemischen_Industrie.pdf.
http://www.jkris.dk/jkris/Histomed/hitlermed/hitlermed.htm (Hitlers Medikamente).
.
D. Другая литература

Agamben Giorgio. Die Macht des Denkens. Frankfurt / M., 2005.
Allmayer-Beck Johann Christoph. Herr Oberleitnant, det lohnt doch nicht!.. Kriegserinnerungen an die Jahre 1938 bis 1945. Herausgegeben von Schmidl Erwin A. Wien, 2012.
Beck Herta. Leistung und Volksgemeinschaft. Bd. 61. Husum, 1991.
Bitzer Dirk, Wilting Bernd. Stürmen für Deutschland: Die Geschichte des deutschen Fußballs von 1933 bis 1954. Frankfurt / M., 2003.
Bolognese-Leuchtenmüller B. Geschichte des Drogengebrauchs. Konsum – Kultur – Konflikte – Krisen // Beiträge zur historischen Sozialkunde. Nr. 1. 1992.
Bonhoff Gerhard, Lewrenz Herbert. Über Weckamine (Pervitin und Benzedrin). Berlin, 1954.
Bostroem A. Zur Frage der Pervitin-Verordnung // Münchener Medizinische Wochenschrift. Bd. 88. 1941.
Bracke G. Die Einzelkämpfer der Kriegsmarine. Stuttgart, 1981.
Briesen Detlef. Drogenkonsum und Drogenpolitik in Deutschland und den USA: ein historischer Vergleich. Frankfurt / M., 2005.
Buchheim Lothar Günther. Das Boot. München, 1973.
Clausewitz Carl von. Vom Kriege. Neuenkirchen, 2010.
Courtwright David T. Forces of Habit: Drugs and the Making of the Modern World. Cambridge, 2002.
Daube H. Pervitinpsychosen // Der Nervenarzt. H. 14. 1941.
Davenport-Hines Richard. The Pursuit of Oblivion: A Social History of Drugs. London, 2004.
Delbrouck Mischa. Verehrte Körper, verführte Körper. Hameln, 2004.
Dittmar F. Pervitinsucht und akute Pervitinintoxikation // Deutsche Medizinische Wochenschrift. Bd. 68. 1942.
Dobroschke Christiane. Das Suchtproblem der Nachkriegszeit. Eine klinische Statistik // Deutsche Medizinische Wochenschrift. Bd. 80. 1955.
Eberle Henrik, Uhl Matthias (Hg.). Das Buch Hitler. Köln, 2005.
Fest Joachim. Der Untergang – Hitler und das Ende des Dritten Reiches: Eine historische Skizze. Berlin, 2002.
Fischer Hubert. Der deutsche Sanitätsdienst 1921–1945. 5 Bde. Bissendorf, 1982–1988.
Friedrich Thomas. Die missbrauchte Hauptstadt. Berlin, 2007.
Gisevius Hans Bernd. Bis zum bitteren Ende. Vom Reichstagsbrand bis zum Juli 1944. Hamburg, 1964.
Goodrick-Clarke Nicholas. Die okkulten Wurzeln des Nationalsozialismus. Graz, 1997.
Görtemaker Heike B. Eva Braun – Leben mit Hitler. München, 2010.
Grass Günter. Beim Häuten der Zwiebel. Göttingen, 2006.
Greving H. Psychopathologische und körperliche Vorgänge bei jahrelangem Pervitinmißbrauch // Der Nervenarzt, 14. 1941.
Haffner Sebastian. Im Schatten der Geschichte. München, 1987.
Haffner Sebastian. Von Bismarck zu Hitler: Ein Rückblick. München, 2009.
Hartmann Christian. Wehrmacht im Ostkrieg – Front und militärisches Hinterland 1941/42. München, 2009.
Herer Jack, Bröckers Mathias. Die Wiederentdeckung der Nutzpflanze Hanf. Leipzig, 2008.
Hitler Adolf, Weinberg Gerhard L. Hitlers zweites Buch. München, 1961.
Iversen Leslie. Drogen und Medikamente. Stuttgart, 2004.
Jünger Ernst. Annäherungen – Drogen und Rausch. Stuttgart, 1980.
Kaufmann Wolfgang. Das Dritte Reich und Tibet. Hagen, 2008.
Keyserlingk H. von. Über einen pervitinsüchtigen, stimmungsabnormalen Schwindler // Deutsche Zeitschrift für gerichtliche Medizin, 40. 1951.
Klemperer Victor. LTI – Notizbuch eines Philologen. Stuttgart, 1998.
Kluge Alexander. Der Luftangriff auf Halberstadt am 8. April 1945. Frankfurt/ M., 1977.
Koch E., Wech M. Deckname Artischocke. Die geheimen Menschenversuche der CIA. München, 2002.
Koch Lutz. Rommel – Der Wüstenfuchs. Bielefeld, 1978.
Kohl Paul (Hg.). 111 Orte in Berlin auf den Spuren der Nazi-Zeit. Köln, 2013.
Kuhlbrodt Dietrich. Nazis immer besser. Hamburg, 2006.
Kupfer Alexander. Göttliche Gifte. Stuttgart, 1996.
Kutz Martin. Deutsche Soldaten – eine Kultur– und Mentalitätsgeschichte. Darmstadt, 2006.
Langer Walter C. Das Adolf-Hitler-Psychogramm. München, 1982.
Läuffer Hermann (Hg.). Der Spaß ist ein Meister aus Deutschland: Geschichte der guten Laune 1933–1990. Köln, 1990.
Laughland John. The tainted Source. London, 1998.
Ledig Gert. Vergeltung. Frankfurt / M., 1999. Leonhard, Jörn. Die Büchse der Pandora. München, 2014.
Ley Astrid, Morsch Günther (Hg.). Medizin und Verbrechen: Das Krankenrevier des KZ Sachsenhausen 1936–1945. Berlin, 2007.
Maiwald Stefan. Sexualität unter dem Hakenkreuz. Hamburg, 2002.
Manstein Erich von. Verlorene Siege. Bonn, 2009.
Misch Rochus. Der letzte Zeuge. München und Zürich, 2008.
Neitzel Sönke, Welzer Harald. Soldaten – Protokolle vom Kämpfen, Töten und Sterben. Frankfurt / M., 2011.
Ostwald Hans. Sittengeschichte der Inflation. Berlin, 1951.
Overy R.J. Hermann Göring – Machtgier und Eitelkeit. München, 1986.
Paul Wolfgang. Wer war Hermann Göring? Esslingen, 1983.
Pauwels Louis, Bergier Jacques. Aufbruch ins dritte Jahrtausend – Von der Zukunft der phantastischen Vernunft. Bern und Stuttgart, 1962.
Piekalkiewicz Janusz. Krieg der Panzer – 1939–1945. München, 1999.
Pynchon Thomas. Die Enden der Parabel. Reinbek, 1981.
Quincey Thomas de. Confessions of an English Opium Eater. London, 2003.
Raddatz Fritz J. Gottfried Benn: Leben – niederer Wahn. Eine Biographie. Berlin, 2003.
Reese Willy Peter. Mir selber seltsam fremd – Die Unmenschlichkeit des Krieges Russland 1941-44. Berlin, 2003.
Richey Stephen W. The Philosophical Basis of the Air Land Battle. Auftragstaktik, Schwerpunkt, Aufrollen // Military Review. Vol. 64. 1984.
Schlick Caroline (Hg.). Apotheken im totalitären Staat – Apothekenalltag in Deutschland von 1937–1945. Stuttgart, 2008.
Schmieder Arnold. Deregulierung der Sucht // Jahrbuch Suchtforschung. Bd. 2. Münster, 2001.
Schmitt Eric-Emmanuel. Adolf H. – Zwei Leben. Frankfurt / M., 2008.
Schmitz-Berning Cornelia. Vokabular des Nationalsozialismus. Berlin, 2000.
Schneider Peter. Die Lieben meiner Mutter. Köln, 2013.
Schulze-Marmeling Dietrich. Davidstern und Lederball. Göttingen, 2003.
Schütte Uwe. Die Poetik des Extremen. Göttingen, 2006.
Sharp Alan (Hg.). The Versailles Settlement – Peacemaking after the First World War 1919–1923. 2. Aufl. New York, 2008.
Stehr J. Massenmediale Dealerbilder und ihr Gebrauch im Alltag // Paul B., Schmidt-Semisch H. (Hg.). Drogendealer – Ansichten eines verrufenen Gewerbes. Freiburg, 1998.
Stern Fritz. Kulturpessimismus als politische Gefahr. Eine Analyse nationaler Ideologie in Deutschland. München und Bern, 1963.
Störmer Uta (Hg.). Am rätselhaftesten ist das Sein – Tagebücher von Burkhard Grell (1934–1941). Berlin, 2010.
Theweleit Klaus. Männerphantasien. Reinbek, 1982.
Traue Georg. Arische Gottzertrümmerung. Braunschweig, 1934.
Twardoch Szczepan. Morphin. Berlin, 2014.
Van Creveld Martin. Kampfkraft – Militärische Organisation und Leistung der deutschen und amerikanischen Armee 1939–1945. Graz, 2009.
Volkmann Udo. Die britische Luftverteidigung und die Abwehr der deutschen Luftangriffe während der Luftschlacht um England bis zum Juni 1941. Osnabrück, 1982.
Wegener Oskar. Die Wirkung von Dopingmitteln auf den Kreislauf und die körperliche Leistung. Flensburg / Freiburg, 1954.
Weiß Ernst. Ich – der Augenzeuge. München, 1966.
Wette Wolfram. Militarismus in Deutschland. Darmstadt, 2008.
Wissinger Detlev. Erinnerungen eines Tropenarztes. Books-on-Demand, 2002.
Wisotsky S. A Society of Suspects: The War on Drugs and Civil Liberties // Gros H. (Hg.). Rausch und Realität. Eine Kulturgeschichte der Drogen. Bd. 3. Stuttgart, 1998.
Wulf Joseph (Hg.). Presse und Funk im Dritten Reich. Berlin, 2001.
Zuckmayer Carl. Des Teufels General. Stockholm, 1946.
Примечания

1


За исключением прекрасной антологии: Pieper Werner. Nazis on Speed. Drogen im 3. Reich. Birkenau-Löhrbach, 2002.
(обратно)2

Jens Walter. Statt einer Literaturgeschichte. München, 2001. S. 11 ff.
(обратно)3

Медикаменты на основе метамфетамина все еще отпускаются по рецептам, например, в США (дезоксин, применяемый для лечения синдрома дефицита внимания при гиперактивности). Во всем мире оборот метамфетамина строго регламентирован, он редко прописывается, но «находится в обращении», поскольку служит основой для производства медикаментов. В Европе медикаменты на основе метамфетамина отсутствуют, имеются только его аналоги, такие как метилфенидат и декстроамфетамин.
(обратно)4

Метамфетамин как психоактивное вещество в чистом виде менее вреден, нежели производимый химиками-любителями в подпольных лабораториях кристаллический мет, поскольку тот содержит примеси бензина, электролита или антифриза.
(обратно)5

Предшественниками этих предприятий были христианские монастыри, которые уже в Средние века в массовом порядке производили лекарственные средства и распространяли их в окрестных городах и деревнях. В Венеции (где в 1647 году открылась первая в Европе кофейня) с XIV века действовало производство химических и фармакологических препаратов.
(обратно)6

Dansauer Friedrich, Rieth Adolf. Über Morphinismus bei Kriegsbeschädigten. Berlin, 1931.
(обратно)7

Примерно в 1815 году американский фармацевт Пембертон разработал освежающий напиток, сочетавший в себе кокаин и кофеин, и назвал его Кока-Кола. Напиток очень скоро стал считаться средством от всех болезней. По некоторым сведениям, вплоть до 1903 года Кока-Кола содержала 250 миллиграммов кокаина на литр.
(обратно)8

Fleischhacker Wilhelm. Fluch und Segen des Cocain // Österreichische Apotheker-Zeitung. Nr. 26, 2006.
(обратно)9

Evers Marco. Viel Spaß mit Heroin // Der Spiegel. № 26, 2000. S. 184 ff.
(обратно)10

Pieper, a. a. O. S. 47.
(обратно)11

Ridder Michael de. Heroin. Vom Arzneimittel zur Droge. Frankfurt, 2000. S. 128.
(обратно)12

Pieper, a. a. O. S. 26 ff., 205.
(обратно)13

Bundesarchiv Berlin R 1501. Akten betr. Vertrieb von Opium und Morphium. Bd. 8. Bl. 502, 15.9.1922.
(обратно)14

Цит. по: Holzer Tilmann. Die Geburt der Drogenpolitik aus dem Geist der Rassenhygiene – Deutsche Drogenpolitik von 1933 bis 1972. Inauguraldissertation. Mannheim, 2006. S. 32.
(обратно)15

Auswärtiges Amt. AA/R 43309. Vermerk von Breitfeld (Opiumreferent im AA), 10.3.1935. Цит. по: Holzer, a. a. O. S. 32.
(обратно)16

Даже маститые либеральные историки сознательно занимались фальсификацией официальных документов, имевших отношение к началу войны. См. подробнее: Mommsen Hans. Aufstieg und Untergang der Republik von Weimar 1918–1933. Berlin, 2000. S. 105.
(обратно)17

Mann Klaus. Der Wendepunkt. Reinbek, 1984. Цит. по: Gordon Mel. Sündiges Berlin – Die zwanziger Jahre: Sex, Rausch, Untergang. Wittlich, 2011. S. 53.
(обратно)18

Pieper, a. a. O. S. 175.
(обратно)19

Ostini Fritz von. «Neues Berliner Kommerslied», auch genannt «Wir schnupfen und wir spritzen» // Jugend. Nr. 52, 1919.
(обратно)20

Pohlisch Kurt. Die Verbreitung des chronischen Opiatmissbrauchs in Deutschland // Monatsschrift für Psychiatrie und Neurologie. Bd. 79, 1931. S. 193–202, Anhang Tabelle II.
(обратно)21

Кстати, НСДАП была основана 24 февраля 1920 года в мюнхенской пивной «Хофбройхаус». Алкоголь с самого начала играл важную роль в ритуалах коричневорубашечников. В настоящей книге роль алкоголя в Третьем рейхе затрагивается лишь вскользь, поскольку это значительно увеличило бы ее объем – тем более что данная тема заслуживает отдельного подробного обсуждения.
(обратно)22

Руководство НСДАП не принимало какой-либо партийной программы в традиционном смысле и скрывало свои иррациональные планы. Взаимодействие ее структур до самого конца носило хаотичный характер. См.: Mommsen, a. a. O. S. 398.
(обратно)23

Grass Günter. Die Blechtrommel. Neuwied am Rhein und Berlin-West, 1959. S. 173.
(обратно)24

Эти слова принадлежат Грегору Штрассеру. Цит. по: Wellershoff Dieter. Der Ernstfall – Innenansichten des Krieges. Köln, 2006. S. 57.
(обратно)25

Pieper, a. a. O. S. 210.
(обратно)26

Ebenda. S. 364.
(обратно)27

Bundesarchiv Berlin R 1501/126497. Bl. 214, 216, 220.
(обратно)28

Термин происходит от голландского droog – «сухой». В колониальную эпоху голландцы называли так привозимые ими из заморских стран пряности и чай. Поначалу в Германии различные (засушенные) фармакологические средства – растения, грибы, минералы и т. д. – называли drogen, а впоследствии так стали называть все лекарства.
(обратно)29

«Содержание длится несколько долго, насколько этого требует достижение результата». Цит. по: Holzer, a. a. O. S. 191. См. также: Maßregeln der Sicherung und Besserung, §§ 42 b, c RStGB: «содержание малолетних наркоманов в лечебно-профилактических учреждениях или лечебницах для наркоманов». Эти законодательные акты сохраняли свою силу до 1 октября 1953 года.
(обратно)30

Распоряжение имперского врача от 13 декабря 1935 г. См. также: Pieper, a. a. O. S. 171, 214; Fraeb Walter Martin. Untergang der bürgerlich– rechtlichen Persönlichkeit im Rauschgiftmißbrauch. Berlin, 1937.
(обратно)31

Holzer, a. a. O. S. 179.
(обратно)32

Ebenda. S. 273.
(обратно)33

Bundesarchiv Berlin R 58/473. Bl. 22 (Mikrofiche).
(обратно)34

Цит. по: Pieper, a. a. O. S. 380 и далее.
(обратно)35

Ebenda. S. 186, 491.
(обратно)36

Freienstein Waldemar. Die gesetzlichen Grundlagen der Rauschgiftbekämpfung // Der öffentliche Gesundheitsdienst. Bd. A, 1936–1937. S. 209–218. См. также: Holzer, a. a. O. S. 139.
(обратно)37

Gabriel Ernst. Rauschgiftfrage und Rassenhygiene // Der öffentliche Gesundheitsdienst. Teilausgabe B. Bd. 4. S. 245–253. Цит. по: Holzer, a. a. O. S. 138. См. также: Pieper, a. a. O. S. 213 f.
(обратно)38

Geiger Ludwig. Die Morphin– und Kokainwelle nach dem Ersten Weltkrieg in Deutschland und ihre Vergleichbarkeit mit der heutigen Drogenwelle. München, 1975. S. 49 ff. См. также: Scheer Rainer. Die nach Paragraph 42 RStGB verurteilten Menschen in Hadamar // Roer Dorothee, Henkel Dieter. Psychiatrie im Faschismus. Die Anstalt Hadamar 1933–1945. Bonn, 1986. S. 237–255, здесь S. 247. Показателен случай со стоматологом доктором Германом Вирстингом, который 15 апреля 1940 г. был направлен для принудительной терапии в лечебное учреждение Вальдхайм в Саксонии и уже на следующий день был отправлен больничным транспортом на умерщвление. Holzer, a. a. O. S. 262; Friedlander Henry. Der Weg zum NS-Genozid. Von der Euthanasie zur Endlösung. Berlin, 1997. S. 191.
(обратно)39

Klee Ernst. Das Personenlexikon zum Dritten Reich – Wer war was vor und nach 1945. Frankfurt/M., 2003. S. 449.
(обратно)40

Bundesarchiv Berlin NS 20/140/8. Ärzteblatt für Niedersachsen, Nr. 5, Jg. 1939. S. 79 f. (Bruns, Erich). См.: Holzer, a. a. O. S. 278.
(обратно)41

Цит. по: Binion Rudolph…daß Ihr mich gefunden habt. Stuttgart, 1978. S. 46.
(обратно)42

Reko Viktor. Magische Gifte: Rausch– und Betäubungsmittel der neuen Welt. Stuttgart, 1938. Уже в предисловии к этой книге (стр. ix) содержится весьма многозначительная фраза: «В двенадцати главах описываются возбуждающие вещества, используемые представителями низших рас, которые, как несколько лет тому назад кокаин, угрожают войти в обиход культурных народов».
(обратно)43

Hecht Günther. Alkohol und Rassenpolitik // Bekämpfung der Alkohol– und Tabakgefahren: Bericht der 2. Reichstagung Volksgesundheit und Genußgifte Hauptamt für Volksgesundheit der NSDAP und Reichsstelle gegen den Alkohol– und Tabakmißbrauch. Berlin– Dahlem, 1939.
(обратно)44

Kosmehl Erwin. Der sicherheitspolizeiliche Einsatz bei der Bekämpfung der Betäubungsmittelsucht // Feuerstein Gerhart. Suchtgiftbekämpfung. Ziele und Wege. Berlin, 1944. S. 33–42, здесь S. 34.
(обратно)45

Pohlisch, a. a. O. S. 72.
(обратно)46

Hiemer Ernst. Der Giftpilz. Ein Stürmerbuch für Jung und Alt. Nürnberg, 1938.
(обратно)47

Цит. по: Pieper, a. a. O. S. 364 ff., там же и следующая цитата.
(обратно)48

45% врачей, что непропорционально много, являлись членами НСДАП. См.: Lifton Robert Jay. Ärzte im Dritten Reich. Stuttgart, 1938. S. 37.
(обратно)49

Этот препарат еще и сегодня присутствует на рынке, рекламируется как «единственное в своем роде натуральное средство, Escherichia coli штамма Nissle 1917» и применяется для лечения хронического воспаления кишечника. Мутафлор отпускается по рецептам, и затраты на него компенсируются больничными кассами.
(обратно)50

Das Reich – Deutsche Wochenzeitung. 31.12.1944. Leitartikel. S. 1 f.
(обратно)51

Giesing Erwin. Bericht über meine Behandlung bei Hitler. Wiesbaden 12.6.1945 // Hitler as seen by his Doctors. Headquarters United States Forces European Theater Military Intelligence Service Center: OI–Consolidated Interrogation Report (CIR). National Archives at College Park, MD.
(обратно)52

Вилла была конфискована у еврея-банкира Георга Зольмена. После войны ее приобрел Аксель Шпрингер.
(обратно)53

«Сегодня, как и в 1914 году, Германия, в политическом и экономическом плане, оказалась в положении осажденной крепости. Исход войны должен быть решен в результате серии сокрушительных ударов в самом начале боевых действий», – заявил председатель Правления Карл Краух, сформулировав тем самым концепцию блицкрига. Цит. по: Frieser Karl-Heinz. Die Blitzkrieg-Legende – der Westfeldzug 1940. München, 2012. S. 11.
(обратно)54

После окончания Второй мировой войны Хаушильд стал одним из первых спортивных врачей ГДР и в начале 50-х годов, возглавляя собственный институт при Лейпцигском университете, был инициатором разработки допинговой программы, которая сделала «первое немецкое государство рабочих и крестьян» спортивным гигантом. В 1957 году изобретателю первитина была присуждена Национальная премия ГДР.
(обратно)55

Под торговой маркой филопон/хиропон он продавался в те времена в аптеках, а впоследствии, во время Второй мировой войны, использовался летчиками-камикадзе.
(обратно)56

Пропиофенон, побочный продукт основного химического производства, бромировался, затем путем обработки метиламином и последующего восстановления превращался в эфедрин, из которого путем восстановления с йодистым водородом и фосфором получался метамфетамин. См.: Kaufmann Hans. Arzneimittel-Synthese. Heidelberg, 1953. S. 193.
(обратно)57

Reichspatentamt 1938: Patent Nr. 767.186. Klasse 12 q. Gruppe 3. Под названием: «Способ получения аминов». Одна таблетка содержала три миллиграмма биологически активного вещества.
(обратно)58

Landesarchiv Berlin. A Rep. 250-02-09/Nr. 218, Werbedrucksachen ohne Datum. См. также: Holzer, a. a. O. S. 225.
(обратно)59

Цит. по: Pieper, a. a. O. S. 118 f. Выдавалось по шесть миллиграммов метамфетамина в день. Организм быстро привыкает к этой дозе, и после нескольких дней употребления препарата его действие ощущается уже не так, как вначале. Привыкание вызывает стремление к увеличению дозы ради повторения достигнутого необходимого эффекта. Если при этом клиент переходит к бесконтрольному употреблению средства, доступ к которому неограничен, возникает стойкая зависимость.
(обратно)60

Pül